Дата выхода оригинала: 10.11.24
Дворецкий Николо предложил это не просто так: он рассудил, что кардинал зачастил сюда ради своей дочери, синьорины Ариадны. А на службе у влиятельного господина без такого чутья к мелочам долго не удержишься.
Однако прелат помолчал и ответил:
— Это ни к чему.
Симон де Маре ещё долго бродил по ферме. И занимали его вовсе не обязанности посланника Святого Престола: кардинал не встречался с управляющими, не осматривал амбары и не выслушивал жалобы крестьян.
Он просто без конца кружил вокруг дома, где, как думал, жила его дочь. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло в сердце, но достаточно далеко, чтобы девочка ни в коем случае его не заметила.
Вот только здание, вокруг которого ходил кардинал де Маре, было вовсе не флигелем для подсобных работников, где росла Ариадна, а главным домом, где жила старуха Джан Галеаццо со своей семьёй.
— Послушай, Николо, — вдруг спросил кардинал.
— Да, Ваше Высокопреосвященство.
— Если ты будешь умирать от голода, а тебе сунут еду под самый нос, но так и не дадут, разве ты не разозлишься?
— Разозлюсь, конечно.
— И ведь куда сильнее, чем если бы тебе вовсе ничего не показывали?
— Пожалуй, так?..
— Да... — произнёс кардинал, продолжая обходить главный дом. — Возвращаемся.
Он решил не встречаться с дочерью. Всё равно забрать её в особняк в Сан-Карло он не мог.
Увидит моё лицо — только разозлится. Не дразнить же её, в самом деле.
Мальчишкой, живя в приюте при монастыре, Симон грезил лишь об одном: однажды появится красивая, изысканно одетая знатная чета, крепко обнимет его и заберёт к себе домой. В этих детских мечтах не было места благородному господину, который бы явился со словами: «О, так ты мой сын! Я проведал тебя и убедился, что ты в порядке. Но с собой не возьму — я ведь тебя бросил».
Подобного Симон просто не вынес бы. Те сиротские годы он сумел пережить лишь потому, что отчаянно цеплялся за мечту. Разбейся эта мечта вдребезги — и у него не осталось бы сил жить дальше.
И всё же хотя бы одному правилу он следовал: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Как ни посмотри, это ни капли не походило на родительскую любовь, но для него это был единственный знакомый способ проявить уважение к человеку.
Сев в серебряную карету Святого Престола, кардинал отправился в путь. А из угловой комнаты главного дома за ним украдкой наблюдала старуха Джан Галеаццо, недобро сощурив глаза.
— Эй, ты! — окликнула она проходившую мимо девочку-служанку. — Вынеси вещи госпожи Ариадны со второго этажа и перетащи на третий. А её комнату отдай моему младшенькому.
Прошёл почти год, а кардинал так ни разу и не заглянул к дочери.
Старуха не знала, зачем он вообще сюда таскается, но одно понимала точно: у крысёныша не было ни единой возможности наябедничать отцу.
— Еду отдельно для неё не готовь, пусть ест то же, что и мы. Это ведь тоже денег стоит! — скомандовала она.
Так началось падение Ариадны: сначала её выгнали на чердак третьего этажа, затем — в каморку для прислуги на первом, а после и вовсе во флигель для работников.
Кардинал ничего этого не знал. На следующий год весной он снова приехал на ферму в Бергамо и по привычке кружил вокруг главного дома, где дочери давно уже не было.
Если ему случайно попадалась на глаза Джан Галеаццо, та с преувеличенным восторгом принималась расписывать, как досыта наедается и как прекрасно живёт юная госпожа Ариадна.
Кардиналу не хватало духу переступить порог и увидеть ребёнка, но и стать настолько бессердечным, чтобы забыть о ней вовсе, он тоже не мог.
Симон де Маре снова и снова кружил перед главным домом, и множившиеся морщины на его лице отражали бремя человека, который не способен ни забыть о том, что гложет, ни отмахнуться от этого, ни справиться с этим — и не находит сил поступить правильно, а лишь бесконечно откладывает решение.Прим. перев.: сформулированное кардиналом правило — аллюзия на цитату из Евангелия от Матфея (7:12): «Итак, во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Синодальный перевод). Этот принцип известен в христианстве и в этике как Золотое Правило.
○ ○ ○
— Ари! Ари! Ты в порядке? Ты в порядке?!
Едва тьма рассеялась перед глазами, Ариадна увидела отца: словно безумный, он непрестанно гладил её по лицу.
— Ваше Высокопреосвященство! Ваше Высокопреосвященство! Врач уже в пути! — встревоженно прокричал снизу Николо. Этот голос был лет на десять старше того, что она слышала мгновение назад.
— Что ты там копаешься, живо сюда! — заорал кардинал во всю глотку.
Ариадна отвела руки отца в сторону. Врач ей был не нужен.
Заметив, что дочь пошевелилась, кардинал вздрогнул от неожиданности и с тревогой вгляделся в её лицо:
— Детка, ты пришла в себя?!
Ариадна сквозь пелену слёз пристально посмотрела на него снизу вверх. Перед глазами всё плыло.
— Отец...
Изначально она рассчитывала предать огласке тайну рождения Ипполито, чтобы разорвать связь между ним и кардиналом де Маре, стоящим на пороге величайшего возвышения. Как раз в начале лета Ипполито влип в грязную историю с Бьянкой и со скандалом сбежал из дома. Ариадна планировала представить дело так, будто кардинал ещё тогда отрёкся от непутёвого отпрыска, и с тех самых пор Ипполито перестал принадлежать к роду де Маре.
Она даже прикидывала, не приукрасить ли историю в зависимости от реакции общества: объявить, будто кардинал с самого начала знал тайну его происхождения, но из жалости и любви растил как родного, а затем разочаровался в его поведении и в конце концов выставил за дверь.
Но какой толк теперь от всех этих расчётов? Не Ипполито ли был тем, кого кардинал любил по-настоящему?
Если вы сами выбрали гибель, то должны пойти ко дну, обняв её, — другой человек не в силах вытащить вас против воли.
Должна ли я спасать вас, отец? Нет... Захотите ли вы вообще, чтобы я вас спасала?
Но прежде чем окончательно отпустить отца, Ариадна хотела задать ему один вопрос — тот самый, который всегда боялась произнести вслух. Лишь теперь, когда всё катилось к катастрофе, когда всё вокруг готово было обратиться в прах, эти слова всплыли в памяти, и она наконец смогла их выговорить.
— Отец... — дрожащим голосом спросила она. — Вы любите меня?
Ответ Симона де Маре последовал мгновенно:
— Конечно, люблю!
Он выпалил свой ответ несравнимо быстрее, чем в тот день, когда Чезаре просил руки Изабеллы. Ариадна не успела даже испугаться. Она уже зажмурилась, готовясь к худшему, но ещё до того, как разум осознал, что бояться нечего, в груди разлилось странное облегчение.
Кардинал де Маре крепко прижал дочь к себе:
— Ты что, головой стукнулась, раз задаёшь такие нелепые вопросы?!
Это был забавный укор. Ариадна не выдержала и вновь разрыдалась. Она и без того плакала, но в глазах откуда-то взялись новые, ещё не выплаканные слёзы.
— Ну чего ты... чего ты опять плачешь?.. — снова растерялся кардинал.
Морщинистой рукой он продолжал поглаживать спину Ариадны, сидевшей рядом с ним на полу. Дочь так горько плакала, что не могла вымолвить ни слова, и всё, что ему оставалось, — это успокаивать взрослую девушку, словно несмышлёное дитя.
Он никогда не проявлял к ней подобной заботы даже в младенчестве, отчего каждое его движение казалось неловким и робким. В обычное время строгий прелат ни за что не позволил бы себе столь непривычного проявления чувств к взрослой дочери.
Стоило однажды упустить нужное мгновение — и наверстать упущенное спустя долгие годы оказалось так тяжело. То душевное тепло, которое он мог бы подарить дочери когда-то, вовремя защитив и согрев её сердце, теперь казалось утраченным навсегда. И всё же запоздалое сочувствие коснулось её души. Пусть слишком поздно, но эта робкая забота окутала и отогрела давно остывшее сердце.
Так они провели немало времени: дочь безутешно выплакивала многолетнюю боль в объятиях отца, а он продолжал гладить её по спине.
Столичный врач всё ещё задерживался в пути, однако другие подоспели куда быстрее. Первыми из посторонних на шум явились рыцари, которых в своё время приставил для охраны особняка принц Альфонсо. Патрулируя прилегающую территорию, они решительно вломились внутрь, невзирая на явное недовольство Джузеппе.
Осознав, что причиной переполоха стал старший сын этого дома, а не вторжение чужаков, рыцари не стали сразу его задерживать. Однако они не спеша рассредоточились и заняли позиции перед входом в кабинет.
Следующей на пороге появилась женщина средних лет, крепко прижимавшая к груди увесистый дневник, — Мария Галеаццо.
Ипполито не знал её в лицо, да и сама Мария не стала с порога объяснять, зачем явилась. Однако незнакомая женщина, застывшая в дверях с решительным видом и крепко сжимавшая свёрток бумаг, определённо бросалась в глаза.
Пусть Ипполито и был болваном, но звериное чутьё — точь-в-точь как у матери — его не подвело. Он нутром понял: если не унести ноги сию же секунду, дело кончится скверно.
Пока кардинал не замечал ничего вокруг, уделяя всё внимание Ариадне, Ипполито прижался спиной к стене коридора и начал осторожно пятиться. Оказавшись у парадной двери первого этажа, он резко развернулся и бросился наутёк.
Запоздало поняв, что происходит, Джузеппе закричал:
— Держите молодого господина Ипполито!
Но увы — по своему положению в доме беглец всё ещё оставался молодым господином. А хозяевам, что могли разобраться с этой сумятицей, сейчас было не до приказов. Сам же Джузеппе не смел распорядиться: «Бейте, убейте, делайте что угодно, но притащите этого мерзавца назад!»
К тому же самые умелые люди здесь — рыцари ордена Чёрного Шлема — вовсе не подчинялись Джузеппе. Их долг ограничивался лишь охраной особняка и защитой важных особ.
Пока рыцари колебались, решая, стоит ли вмешиваться, Ипполито благополучно добрался до своего пегого коня, вскочил в седло и на полном скаку прорвался через главные ворота.
В тот день удача, как никогда, была благосклонна к нему.
○ ○ ○
Ипполито сбежал, но это вовсе не означало, что раскрытие правды откладывалось.
До конца выслушав признание Марии Галеаццо, кардинал закрыл лицо руками:
— Родная дочь, которую я не растил... и чужой сын, которого растил как своего.
Он вспомнил детство Ипполито. Большую часть забот Симон де Маре переложил на Лукрецию и вечно пропадал вне дома, но, как отец, живший под одной крышей, он всё же разделил с мальчиком несколько по-настоящему светлых мгновений.
И он до сих пор помнил день, когда Ипполито впервые выговорил: «Па-па». Мальчик долго не начинал говорить, а молодая Лукреция промокала слёзы и причитала, что мальчики всегда развиваются медленнее, да и родился он семимесячным — бедняжка.
Но вот слово «папа» далось ему поразительно рано. В тот миг в голове молодого де Маре ликование и счастье вспыхнули, словно фейерверк.
Вот она — его семья. Вот оно — его будущее. Вот оно — начало рода, что защитит его и его близких.
Прижимая к себе первенца, молодой отец рисовал для сына светлое будущее.
Но всё это оказалось лишь пустым сном. Всё было напрасно. Глупая, тщетная затея.
— Изабелла и Арабелла... мои ли они дочери? — пробормотал он, утыкаясь лицом в ладони.
Ариадна знала ответ и протянула ему дневник Лукреции:
— Не хотите взглянуть?.. — проговорила она и тут же быстро добавила: — Только приготовьтесь: читать это будет непросто.
Рождение Изабеллы было описано в дневнике во всех деталях. Лукреция боялась, что малышка пойдёт в Симона и родится дурнушкой, но с удивлением отмечала её высокий точёный носик с первых же минут жизни. Она с гордостью вспоминала, как несла дочь на первое крещение в великий собор, а все наперебой хвалили красоту девочки, — и множество других мелочей.
К рождению Арабеллы достаток семьи вырос, и привычка вести записи угасла сама собой. Но и сохранившихся строк с лихвой хватало, чтобы понять: младшая дочь тоже была от кардинала.
Симон де Маре не спешил открывать этот ящик Пандоры. Он лишь молча смотрел на Ариадну. Лицо его ничего не выражало, но во взгляде всё-таки читалась печаль.
Сочувствие к отцу победило. Дрогнув, Ариадна выложила всё напрямик:
— С тех пор как вы стали жить вместе, Лукреция вас не предавала.
Хотя попытки сделать это с её стороны всё же случались — просто безуспешные. Ариадна решила, что нет никакой нужды сейчас упоминать об этом.
— Изабелла и Арабелла — ваши дочери. Не волнуйтесь.
Ариадна знала: для неё было бы куда выгоднее, усомнись кардинал в этом. Вторым по выгодности вариантом было бы дать ему самому прочесть этот дневник. Только если гнев на Лукрецию перельётся через край, он без колебаний отречётся от Ипполито и навсегда лишит поддержки Изабеллу.
Но отнестись к делу холодно и расчётливо мешала жалость к отцу. Читать своими глазами, как женщина, которую ты любил всю жизнь, называет тебя никчёмным, отталкивающим и чудовищным, — через такое никто не должен проходить.
Кардинал выслушал дочь и отодвинул дневник. Но это вовсе не значило, что он никогда не откроет его.
— Потом... Прочту его потом.
Отец и дочь были поразительно похожи: даже от самой страшной правды они не отводили глаз.
— Сейчас есть дела поважнее, — сглотнув, выдавил он.
Какая бы беда ни стряслась, они умели разбираться с неотложными делами в первую очередь. И это было ещё одной чертой, роднившей Ариадну и Симона де Маре.
— Уже завтра собор. Мне нужно объясниться с Людовико, иначе голосование по амнистии и усилению документной доктрины пойдут не по нашему плану. Нельзя терять время.
Встав, кардинал проговорил:
— Нужно повидаться с Людовико. Если он, конечно, согласится меня принять.----------------Прим. перев.: продолжение родительской арки из глав 196 («Родительское сердце») и 368 («Отцовское сердце»). Есть и перекличка с главой 401 («Душевное тепло»), где заголовок тоже был связан с кардиналом де Маре.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...