Дата выхода оригинала: 13.10.24
В ответ на подозрительный вопрос кардинала де Маре — к чему, мол, вдруг такие придирки — Людовико отрезал: у него самого на такое мозгов бы не хватило. Слово за слово вспыхнула привычная перепалка: кардинал уколол, что старик совсем сдал и перед смертью несёт чушь, папа огрызнулся — побойся Бога так с больным разговаривать…
Но стоило Людовико узнать, чей это был план, как он лишь поцокал языком:
— Самое ценное, что у тебя есть, — твоя вторая дочь.
Симон де Маре тут же приосанился и довольно потёр нос:
— Смышлёная, тут уж не поспоришь.
— Девчонке вообще нелегко вырасти столь толковой, когда такой тип, как ты, растил её кое-как. Заботься о ней.
Кардинал де Маре на миг застыл. Дочь с самого детства не требовала к себе внимания, а теперь, когда выросла, даже словом не обмолвилась, что стала женой принца. Никакого способа позаботиться о ней он придумать не мог.
Людовико дал ему время прийти в себя, а де Маре, как человек рациональный, не стал попусту ломать голову над невозможным. Он быстро собрался и подробно изложил план — провести амнистию по Алеманнскому закону и одновременно усилить доктрину публичной достоверности документов. Папа охотно согласился.
Кардинал решил, что понтифика убедил сам замысел, но Людовико просто заботился о преемнике. А точнее, рассудил: «Расхлёбывать всё равно де Маре, а мне соваться туда незачем». Впрочем, от идеи урвать свой кусок папа всё равно не отказался.
— Ты это видел? — спросил Людовико, доставая из-за пазухи лист явно дорогого пергамента.
Де Маре покачал головой, и папа протянул ему официальный дипломатический документ. Пока кардинал держал его в руках и внимательно изучал, Людовико вдруг попросил:
— Дай уж мне самому сказать этому негодяю Филиппу, чтобы он отдал порт.
Как только будет принята амнистия по Алеманнскому закону, включающая 1122 год, королевство Галлико навечно передаёт порт Пизарино папскому владению Треверо. Филипп IV
— Пф-ф! — не выдержал кардинал. — Посмотреть бы на лицо короля Галлико… Будет то ещё зрелище!
— А тут ведь главное — как именно он обо всём узнает! Если мы промолчим, его просто удар хватит. Вот представь: пляшет он от радости, услышав, что амнистия прошла, а потом заявляется в собор с обнародованным указом, а ему и говорят: «А документов-то ваших нет, так что амнистия на вас не распространяется!»
Кардинал подлил масла в огонь:
— А в местном соборе ему предложат: «Не желаете ли зарегистрировать рождение сейчас? Ах, какая незадача, срок амнистии уже вышел, так что можем записать только бастардом!»
— Хи-хи, хи-хи-хи! Хи-хи-хи-хи-хи!
Людовико тоже не сдержался и покатился со смеху. Ситуация и без того была комичной, а видя, как заливается папа, кардинал де Маре и сам расхохотался в голос. Отсмеявшись и кое-как отдышавшись, он наконец заговорил с позиции практика, внезапно проникнувшегося сочувствием к людям:
— Не добавить ли стражников в собор Монпелье?
Человек, десятилетиями скрупулёзно считавший каждый грош церковных расходов, без малейшей жалости отрубил:
— Архиепископ Монпелье сам разберётся.
— Представляю, как этот почтенный муж будет метаться от страха перед разъярённым Филиппом… Да когда король кинется на него с ножом, тот со своей тушей даже ноги унести не успеет! Хи-хи-хи!
Вообразив, как тучный архиепископ со всех ног удирает от Филиппа IV, кардинал де Маре снова зашёлся от смеха: этрусская и галликанская ветви Святого Престола испокон веков терпеть друг друга не могли.
— Ха-ха-ха-ха-ха!
— Хи-хи-хи-хи-хи!
Два старика ещё долго заливались смехом, словно отпетые злодеи, держа в руках документ, который Филипп IV подписал от самого чистого сердца — поступившись собственными землями ради сына.
○ ○ ○
Если Альфонсо то и дело наведывался в особняк де Маре, то Ариадна в Палаццо Карло почти не появлялась. В дом кардинала ещё можно было проскользнуть, накинув капюшон, если предупредить охрану, а вот с Палаццо Карло всё обстояло куда сложнее. Дворцовые ворота распахивались поутру и запирались ранним вечером, и для входа по всем правилам требовалось отметиться в журнале посещений у главных ворот.
Тайком пройти через боковую дверь тоже было непросто: мешали постоянные караулы и бесчисленные глаза дворцовой прислуги. Набрать в штат Дворца принца — а там насчитывалось больше пяти сотен душ — исключительно проверенных людей было попросту невозможно. К тому же прислугу постоянно перетасовывали со слугами из Главного дворца, и помешать людям короля просачиваться внутрь не было никакой возможности.
Вот почему Ариадна переступала порог Палаццо Карло лишь по официальному приглашению. А уж поскольку герцогиня Рубина, ведавшая всем дворцовым хозяйством, скрипела зубами при одном упоминании Ариадны де Маре, случалось такое крайне редко.
Но сегодняшний день как раз и стал одним из таких редких исключений.
— Проходите, проходите!
Лео III лично вышел к самым дверям пиршественного зала, чтобы встретить графиню де Маре. Ариадна попыталась было присесть в положенном реверансе, но король с преувеличенным пылом остановил её:
— Полноте, оставьте эти церемонии!
Благодушно улыбаясь, Лео III повёл её к столу. Улучив момент, он попытался завести непринуждённый разговор:
— В семье всё благополучно? Отец в добром здравии?
Сегодня Лео III был с Ариадной подчёркнуто учтив и благожелателен, и если судить по их прежним отношениям, такое обхождение выглядело странно. Однако общая картина расстановки сил всё объясняла: расточая любезности графине де Маре, король на самом деле распускал хвост перед кардиналом де Маре и стоящим за ним папой Людовико.
Ариадна сухо улыбнулась:
— У Его Высокопреосвященства всегда всё благополучно.
То, что она не добавила дежурного придворного оборота вроде «Милостью Вашего Величества», красноречиво отражало её нынешнее положение и настрой. Впрочем, Лео III ничуть не растерялся от столь сдержанного ответа и как ни в чём не бывало продолжил расспросы:
— Хе-хе-хе, хе-хе… Но в эти дни он, должно быть, весьма занят? Ведь прибыл столь высокий гость.
— Пожалуй, что так.
На этом разговор иссяк.
Лео III изо всех сил пытался перевести беседу на папу Людовико и выведать о нём хоть какие-то вести. Сболтни графиня ненароком лишнего — обмолвись, к примеру, что папа готовит следующий крестовый поход или ведёт переписку с кем-то из иноземных монархов, — вот это была бы неслыханная удача! На худой конец королю хотелось вытянуть хотя бы то, какое вино предпочитает понтифик.
Однако графиня де Маре выстроила вокруг себя глухую стену. С едва заметной улыбкой на губах она лишь молча, безучастно смотрела на Лео III. Дистанция была выверена безупречно — ровно на грани приличий, без малейшей тени явной дерзости, и пробить эту защиту у короля не было никакой возможности. В итоге ему пришлось сопроводить графиню к её месту, не выведав ровным счётом ничего.
Впрочем, напоследок Лео III всё же не упустил случая поязвить:
— Я позаботился о том, чтобы посадить вас прямо напротив отца. Во дворце у вас ведь нет близких людей, а без собеседника за столом станет совсем скучно, не так ли?
Это был весьма двусмысленный выпад. О неприязни герцогини Рубины к графине де Маре знали решительно все. Истолкуй кто слова короля в благоприятном ключе — и могло показаться, будто монарх, лично посвящая графиню в тонкости дворцового протокола, подаёт знак: он ценит её высоко и не разделяет враждебности своей любовницы.
С другой стороны, на всём Центральном континенте прекрасно знали: в Треверо принц Альфонсо, законный сын короля, сжимая руку Ариадны, во всеуслышание объявил о разрыве помолвки с великой герцогиней Лариессой де Валуа. А сказать ей при собственном сыне, что во дворце у неё нет близких людей, означало лишь одно: государь наотрез отказывается видеть в ней будущую невестку.
Однако и на этот раз Ариадна завершила разговор ответом, потребовавшим от неё минимума усилий:
— Вот как.
На её губах при этом блуждала едва заметная улыбка — точь-в-точь как у какой-нибудь статуи Богоматери. Лео III окончательно сдался и вернулся на своё место.
Этот званый ужин был совсем камерным — всего на шесть персон. Изначально планировали стол на восемь человек, рассчитывая, что папа приведёт с собой хотя бы одного приближённого из свиты, прибывшей из Треверо. Но когда дошло до дела, понтифик наотрез отказался, заявив, что ему вполне довольно одного кардинала де Маре. В дипломатических кругах было принято негласное правило — демонстрировать величие и власть числом свиты, и жест папы выглядел поистине скромным.
В итоге главному распорядителю церемоний в Палаццо Карло маркизу Бальтазару и заведующему дипломатическими делами графу Маркесу пришлось в спешке перекраивать план ужина на шестерых. В этот узкий круг вошли: хозяин приёма Лео III, почётный гость папа Людовико, а также кардинал де Маре, принц Альфонсо, Ариадна де Маре и герцог Чезаре.
Изначально место герцога Чезаре предназначалось герцогине Рубине, однако та уступила его сыну.
Когда ужин урезали с восьми персон до шести, герцог Чезаре поневоле выпал из списка гостей. Семь человек — число нечётное, что по дипломатическим меркам считалось нарушением этикета. А если убрать графиню де Маре и посадить вместо неё Чезаре, то расклад сил выходил четыре к двум в пользу Этрусского королевства, что тоже нарушало протокол.
Однако герцогиня Рубина и слышать не желала об этом:
— Отговорки, сплошные отговорки! С какой стати он вообще уцепился за эту девку?!
Если Рубина и была непроходимо глупа, то сполна, но если уж чуяла неладное — чутьё её не подводило. Выставить Ариадну ради Чезаре и впрямь было бы бестактностью, однако позвать ещё одного клирика Святого Престола вместо побочной дочери кардинала, пусть и графини, казалось куда более естественным шагом.
Вот только король принадлежал к той породе людей, что, если уж решают прогнуться, делают это с размахом. Он жаждал наглядно явить своё почтение кардиналу де Маре и папе Людовико, и приглашение графини де Маре подходило для этого как нельзя лучше.
Задень такой выбор его собственные интересы, король, вне всяких сомнений, трижды бы подумал. Но если уважить гостей можно было за счёт Чезаре, а не себя самого, то почему бы и нет?
Но пусть герцогиня Рубина и не была образцовой матерью, сыну она была предана куда больше, чем Лео III. Сказавшись больной, она без колебаний уступила своё место за столом Чезаре. И после всей этой унизительной суматохи для герцогини было совершенно естественно сорвать накопившуюся злость на Ариадне:
— Глаза б мои на эту дрянь не глядели! Видеть её не могу!
Пока состав гостей перекраивали то так, то этак, распорядитель церемоний приложил все усилия, чтобы рассадить присутствующих как подобает. Задача перед ним стояла головоломной сложности, ведь безупречный протокол — это когда всё проходит без малейших заминок, никого не задевая и не ставя в неловкое положение.
Однако как ни бейся, трудно было надеяться, что всё пройдёт гладко, если за одним столом на шесть персон собирались сама виновница сплетен, её нынешний возлюбленный и расторгнувший помолвку бывший жених. Причём о том, что когда-то в эту схватку за графиню пытался вклиниться и сам Лео III, бедный распорядитель даже не подозревал. Единственное, что он мог сделать, — развести графиню де Маре и герцога Пизано по разным концам стола, посадив их строго по диагонали друг от друга.
В центре длинного стола должен был сидеть папа Людовико, а напротив него — король Лео III. По правую и левую руку от монарха расположились герцог Пизано и кардинал де Маре. По правую руку от папы Людовико находилось место принца Альфонсо, по левую — графини де Маре.
Альфонсо, сидевший по другую сторону от пустовавшего пока кресла Людовико, подмигнул Ариадне. Та лишь предостерегающе вскинула бровь. Сидевший напротив Альфонсо Чезаре с мрачным видом крутил в пальцах бокал с водой.
Это был сущий кошмар.
Продлись ожидание ещё хоть немного, атмосфера за столом окончательно напомнила бы преисподнюю. К счастью, папа Людовико не стал тешить своё самолюбие дешёвыми выходками вроде опозданий и явился точь-в-точь к назначенному часу.
— Ах, Сан-Карло… Когда ни приеду, чувствую себя как дома, — проговорил папа, входя в зал вместе с кардиналом де Маре.
Слуга проводил понтифика к почётному месту прямо напротив Лео III. Здесь-то в полной мере и проявилось болезненное самолюбие короля: графиню де Маре он встретил лично, а вот папу провожать до места не стал. Сопроводить даму казалось галантной любезностью, тогда как суетиться перед папой значило бы поставить себя ступенью ниже.
Сев за стол, Людовико лукаво прищурился и небрежно обронил:
— Словно лосось, что плывёт вверх по реке к месту своей погибели, я вернулся туда, где мне самое место. Какое благословенное спокойствие.
Лео III и не подумал вникать в смысл этих слов, лишь добродушно отмахнулся, сказав что-то в духе: «Ваше Святейшество, вы ещё полны сил, к чему такая сентиментальность?» После этого папа и король повели неспешную, ни к чему не обязывающую беседу: перекинулись парой слов о погоде, обменялись дежурными любезностями и принялись со знанием дела рассуждать о том, как беречь здоровье на склоне лет.
Ариадна не могла не отдать должное выдержке понтифика: зная, что дни его сочтены, он и бровью не повёл, выслушав невольную бестактность Лео III.
Тем временем герцог Чезаре пожирал взглядом тех, кто сидел по диагонали справа от него — папу Людовико и Ариадну де Маре. ---------------- Прим. перев.: нечётное число гостей нарушает дипломатический этикет, поскольку разрушает симметрию рассадки и делает невозможным равное представительство сторон за столом. Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...