Дата выхода оригинала: 09.10.24
Кавалером Изабеллы на балу был граф ди Паскале, но вот провожать её домой выпало маркизу Сальбати. С его супругой Изабелла была шапочно знакома по Женскому обществу Серебряного Креста.
Причиной, по которой вместо молодого статного ди Паскале с ней поехал этот пожилой пузатый маркиз, стала преподнесённая им тиара с красным топазом величиной с перепелиное яйцо.
— Ах, какая красота!
— Изабелла, ваша радость куда прекраснее этой безделушки.
Впрочем, бесплатных обедов на этом свете не бывает. Маркиз втолкнул Изабеллу в карету Контарини — вернее, дома Бартолини, — и та шагнула внутрь, сделав вид, что уступает. В её голове уже лихорадочно крутились расчёты.
Сколько же она стоит?! Если рубин настоящий, тут не меньше пятисот дукатов, а то и больше!
Увы, то был всего лишь топаз, но даже с учётом золота и работы ювелира, тиара стоила около сотни дукатов. Но сапфир ли, топаз ли — получить такие деньги всего за один вечер улыбок само по себе было неслыханной щедростью.
Алые складки платья Изабеллы словно засосало в темноту кареты. Тиара с прозрачно-красным камнем напоследок блеснула в свете факелов, освещавших вход.
— Нет-нет, на сегодня хватит.
— Ну не будь такой, Изабелла...
— Ай, не хочу! — капризно протянула она. — Вы же благородный человек!
Из кареты наружу то и дело просачивались приглушённые споры мужчины и женщины. На козлах с непередаваемым выражением лица сидел Агосто. Он собирался вломиться внутрь, если послышится крик, но его госпожа оказалась настолько опытным мастером своего дела, что никакая помощь ей не понадобилась.
В итоге с маркиза содрали топаз размером с перепелиное яйцо и выставили вон без особой поживы, а самой Изабелле осталось лишь заново подкрасить губы.
Поправив помаду, она в своём алом платье снова легко и весело впорхнула в бальный зал.
Старый кучер из другого дворянского дома обратился к Агосто:
— Эх, пустыми мечтами тешишься, парень.
— Что?
— Да глаза у тебя от страсти так и горят.
От внушительной фигуры Агосто и его тяжёлого низкого голоса старик на миг оробел, но всё же продолжил — уж слишком тоскливо было торчать здесь в ожидании господ.
— Видал я таких молодцов. Все до единого идут ко дну. На дерево, куда не влезть, даже не заглядывайся. Целее будешь и дольше проживёшь.
Агосто помолчал немного и наконец ответил:
— Я вижу будущее во сне.
— Чего?
Старик уставился на него как на сумасшедшего, но Агосто лишь сдержанно вскинул подбородок:
— Завтра. Очень сильный дождь. Река выйдет из берегов.
Не поняв, что это за бред, старый кучер с вызовом переспросил:
— Чего-о? Сейчас же осень! С чего бы вдруг ливню взяться в такое время?
Агосто лишь тихо пробормотал что-то себе под нос, не собираясь препираться со стариком.
Это никакие не пустые мечты.
На следующий день на Сан-Карло обрушился небывалый ливень — для сухой осени явление неслыханное. Дождь лил и лил, пока Тибр не вышел из берегов. В низовьях реки погибли люди и много скота.
Я вижу будущее. И зная его, я способен на всё.
○ ○ ○
Время летело быстро. В Сан-Карло один за другим прибывали долгожданные гости и важные известия. Одной из таких вестей стало донесение от приспешника кардинала де Маре из Монпелье.
— Ваше Высокопреосвященство, осмелюсь доложить: в архиве собора Монпелье за период с тысяча сто двадцать первого по тысяча сто двадцать третий год не нашлось ни одной записи о рождении, где родителями значились бы Филипп или Августа.
— Ты уверен?
— Совершенно уверен, Ваше Высокопреосвященство. Я перепроверил дважды и трижды. Имя Жан, мальчик, королевская кровь — как бы я ни искал, нет ни одной записи, которая хотя бы отдалённо совпадала по году рождения, полу, имени ребёнка и именам родителей.
Это означало одно: Жан, бастард Филиппа IV, не был зарегистрирован церковью. А замысел Ариадны заставил разинуть рот даже кардинала, искушённого в хитростях и интригах.
— Проведите через собор положение о публичной достоверности документов, — предложила она тогда.
Доктрина публичной достоверности документов была одним из направлений правовой мысли Центрального континента. Её сторонники предлагали усилить презумпцию достоверности официальных бумаг.
Прежде, если покупатель приобретал землю по подложной купчей, пусть даже веря в её подлинность, участок у него отбирали. Однако с принятием новой доктрины земля всё равно считалась бы принадлежащей тому, кто указан в надлежаще оформленном документе.
— Разумеется, такую силу нельзя давать всем записям без разбора, — добавила Ариадна. — Лишь тем, что хранятся в архивах Святого Престола.
Рафаэль тоже с восхищением хлопнул себя по колену:
— Это же здорово укрепит авторитет и влияние Святого Престола!
— Вот именно. Такой законопроект без лишних споров примут на соборе, — договорила Ариадна и тонко улыбнулась. — Но ведь дьявол кроется в мелочах.
Суть её предложения заключалась в следующем.
Во-первых, собор принимает решение об усилении доктрины публичной достоверности документов, наделяющей их абсолютной юридической силой.
Во-вторых, подобная сила признаётся исключительно за записями, хранящимися в архивах Святого Престола.
В-третьих, эта привилегия даруется не всем архивам, а лишь одному в каждом королевстве: при соборе Монпелье — для Галлико и при соборе Сан-Эрколе — для Этрурии.
И в-четвёртых, амнистия по Алеманнскому закону затронет лишь те документы, которые уже были в архивах этих соборов в момент провозглашения указа.
При таком раскладе бастард Жан ни при каких обстоятельствах не мог стать законным сыном, даже если амнистия распространится на его год рождения.
— Ведь записи о рождении бастарда Жана в архиве собора Монпелье попросту нет! — воскликнул кардинал.
— Верно, — подтвердила Ариадна. — Законную силу обретут лишь те документы, что уже находились на хранении.
Филипп и Августа были не в том положении, чтобы официально зарегистрировать своего ребёнка.
— Наверное, они рассчитывали подменить мать или сделать что-то подобное задним числом, когда амнистию уже объявят.
— Так вот почему ты свела всё к документам, которые уже хранятся в архивах! — сообразил кардинал.
— Всё так. Даже если амнистия по Алеманнскому закону пройдёт, о троне Жану можно забыть.
Хоть она и моя родная кровь, в умении нагадить ближнему у неё поистине дьявольский талант.
Он мог сто раз согласиться с тем, что связать воедино амнистию и доктрину публичной достоверности — изумительный ход. Но вот немедленно продавить такое решение ему не хватало духу. К тому же сама по себе амнистия была привилегией, противоречащей всем принципам, и кардинал никак не мог легко с ней смириться. Такова уж была натура Симона де Маре, и переделать её было невозможно.
Однако ради дочери он всё же решил переступить через себя. Для человека за пятьдесят — того возраста, когда умереть уже считалось благом, — это был немалый вызов. Но он всегда испытывал некоторую вину перед Ариадной. У знатных мужей Центрального континента, где бастардами никого нельзя было удивить, такое чувство встречалось редко.
Причиной тому было его собственное прошлое: он ведь и сам не знал, кем были его родители. Память полувековой давности была ещё жива; мальчишкой он считал пятна на потолке приюта и ждал родителей, которые так и не пришли. И эти смутные воспоминания невольно накладывались на образ чумазой девчонки, когда-то приехавшей из деревни.
Он был не в силах признаться в таком дочери, зато ради неё он был готов вволю потрепать нервы человеку, стоявшему куда выше него. Кардинал как раз ждал следующего гостя, прибывавшего в Сан-Карло, — и этим гостем был не кто иной, как папа Людовико.
— Ха-ха-ха! Так вот каков твой дом? Да здесь убранство точь-в-точь как у выскочек, которые только-только разбогатели!
Особняк де Маре хоть и содержался как частное владение, всё же оставался собственностью церкви. Смутившись, кардинал поспешил возразить:
— Вообще-то это резиденция при соборе Сан-Эрколе!
— Да знаю я: кардиналом стал, развалюху купил и сразу же её перестроил. Только стены и остались. Так что всё это сделано исключительно на твой вкус, разве нет? О-о, позолота! Блестит-то как!
Кардинал де Маре только и мог, что багроветь и мелко трястись от возмущения. Единственное, что ему оставалось ради спасения собственного достоинства, — промолчать и не пускаться в долгие оправдания о том, что это лишь серебрение, кажущееся позолотой в лучах осеннего солнца.
— Хватит болтать, поднимайтесь скорее.
— Болтать? Сказать, что у будущего папы вкус как у выскочки — это, по-твоему, пустая болтовня?
— В столице полно народу, жаждущего аудиенции у Вашего Святейшества.
— Аудиенции у дряхлой развалины? Ну и идиоты.
— Оставьте сантименты и заходите уже. Нам ещё много чего нужно обсудить.
— Симон. Ты самый бессердечный человек на всём белом свете.
Успешно затолкав Людовико в свой кабинет, кардинал де Маре проверил, плотно ли прикрыта дверь, и сразу перешёл к делу:
— Мы согласимся на амнистию по Алеманнскому закону.
Глаза Людовико блеснули:
— Хо-о?
Папа был уверен, что кардинал наотрез отвергнет предложение Филиппа IV.
— Разве это не бьёт по выгоде принца Альфонсо, которую ты уже почти положил себе в карман?
Всему виной был Лео III, учинивший весь этот бардак с первенцем от любовницы и законным младшим сыном.
— Если амнистия пройдёт, разве у королевского бастарда не появится основание претендовать на престол?
— В том-то и дело...
Когда кардинал закончил объяснять, по кабинету раскатился громкий хохот папы:
— О, де Маре!
Вот ведь прожжённый мошенник.
И тут в голове у Людовико мелькнула мысль: сам де Маре в жизни бы до такого плана не додумался.
— И чья же это идея?----------------Прим. перев.: о скандале с маркизом Сальбати и его женой рассказывалось в главе 127. Объясняя папе, почему амнистия безопасна для Альфонсо, кардинал раскрывает события глав 184–185 — историю о подделке свидетельства о рождении Чезаре.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK

Комментарии

Загрузка...