Глава 6. Семеро самураев
Глава 6. Семеро самураев
Берега канала возле водяной мельницы кипели зеваками. Все до единого глазели на мужчину средних лет, который молча и методично сбривал волосы на голове.
Берега канала возле водяной мельницы кипели зеваками. Все до единого глазели на мужчину средних лет, который молча и методично сбривал волосы на голове.
Коин Кадзуки и его спутники протиснулись сквозь толпу, ничего не понимая, и тронули за плечо стоявшего рядом зеваку:
Коин Кадзуки и его спутники протиснулись сквозь толпу, ничего не понимая, и тронули за плечо стоявшего рядом зеваку:
— Эй, что здесь происходит?
— Эй, что здесь происходит?
— В храм пробрался вор! Его спугнули, и он заперся внутри вместе с заложником!
— В храм пробрался вор! Его спугнули, и он заперся внутри вместе с заложником!
Переглянувшись с Оники Хёго, Коин Кадзуки решительно двинулся вперед, чтобы взглянуть на происходящее своими глазами.
Переглянувшись с Оники Хёго, Коин Кадзуки решительно двинулся вперед, чтобы взглянуть на происходящее своими глазами.
Во дворе обветшалого святилища уже толпилось несколько местных крестьян с баграми, мотыгами и дубинами в руках, не смея сделать ни шагу.
Во дворе обветшалого святилища уже толпилось несколько местных крестьян с баграми, мотыгами и дубинами в руках, не смея сделать ни шагу.
— Сколько их там?
— Сколько их там?
— Да всего один...
— Да всего один...
— Один? — Коин Кадзуки обвел взглядом толпу и невольно усмехнулся. — И из-за одного сопляка столько шума?
— Один? — Коин Кадзуки обвел взглядом толпу и невольно усмехнулся. — И из-за одного сопляка столько шума?
— Эх, толку от нашего числа, — горько покачал головой крестьянин. — Он держит ребенка. Угрожает перерезать горло малому при малейшей попытке штурма!
— Эх, толку от нашего числа, — горько покачал головой крестьянин. — Он держит ребенка. Угрожает перерезать горло малому при малейшей попытке штурма!
Порыв ветра донес до них надрывный детский плач.
Порыв ветра донес до них надрывный детский плач.
— Слышите? — прошептал кто-то в толпе.
— Слышите? — прошептал кто-то в толпе.
Крыша храма прохудилась и заросла бурьяном, стены грозили рухнуть в любой момент, но пробить их было невозможно, а единственным входом служила массивная деревянная дверь.
Крыша храма прохудилась и заросла бурьяном, стены грозили рухнуть в любой момент, но пробить их было невозможно, а единственным входом служила массивная деревянная дверь.
— Бедный малыш! Его захватили еще посреди ночи, и он плачет уже почти сутки!
— Бедный малыш! Его захватили еще посреди ночи, и он плачет уже почти сутки!
— Голос совсем охрип, еле пищит... — вторичил другой.
— Голос совсем охрип, еле пищит... — вторичил другой.
— Ему всего восемь лет! Каково же сейчас его родителям? Сердце кровью обливается...
— Ему всего восемь лет! Каково же сейчас его родителям? Сердце кровью обливается...
— Постойте... Зачем тот воин сбривает волосы? — Оники Хёго прищурился, разглядев за поясом сидевшего мужчину самурайский меч, и недоуменно повернулся к толпе.
— Постойте... Зачем тот воин сбривает волосы? — Оники Хёго прищурился, разглядев за поясом сидевшего мужчину самурайский меч, и недоуменно повернулся к толпе.
— Кто его знает, — затараторил крестьянин. — Мы просто взмолились, чтобы он помог спасти ребенка, и он согласился. Потребовал всего две рисовые лепешки, попросил бродячего монаха сбрить ему шевелюру да одолжить рясу...
— Кто его знает, — затараторил крестьянин. — Мы просто взмолились, чтобы он помог спасти ребенка, и он согласился. Потребовал всего две рисовые лепешки, попросил бродячего монаха сбрить ему шевелюру да одолжить рясу...
— Какая у него на уме хитрость, ума не приложу!
— Какая у него на уме хитрость, ума не приложу!
Пока они шептались, к закончившему бритье воину подбежала заплаканная женщина в грубом крестьянском платье, трепещущими руками протягивая две рисовые лепешки на деревянной дощечке.
Пока они шептались, к закончившему бритье воину подбежала заплаканная женщина в грубом крестьянском платье, трепещущими руками протягивая две рисовые лепешки на деревянной дощечке.
— Так, стоять здесь, внутрь не соваться! — бросил он сурово.
— Так, стоять здесь, внутрь не соваться! — бросил он сурово.
Забрав лепешки и накинув на плечи монашескую рясу, воин уверенной поступью направился к заколоченной двери храма.
Забрав лепешки и накинув на плечи монашескую рясу, воин уверенной поступью направился к заколоченной двери храма.
— Ни с места! Шаг ближе — и пацан сдохнет! — взвизгнул изнутри охрипший голос бандита.
— Ни с места! Шаг ближе — и пацан сдохнет! — взвизгнул изнутри охрипший голос бандита.
— Успокойся, друг мой. Я всего лишь смиренный странствующий монах. Увидел несчастного ребенка и решил поделиться едой, — мягко и умиротворенно произнес самурай.
— Успокойся, друг мой. Я всего лишь смиренный странствующий монах. Увидел несчастного ребенка и решил поделиться едой, — мягко и умиротворенно произнес самурай.
— Проваливай! Пошел вон отсюда!
— Проваливай! Пошел вон отсюда!
Ряженый монах слегка согнулся в пояснице, вытянув руки вперед и демонстрируя раскрытые ладони с белеющими лепешками, чтобы разбойник мог разглядеть их сквозь щель.
Ряженый монах слегка согнулся в пояснице, вытянув руки вперед и демонстрируя раскрытые ладони с белеющими лепешками, чтобы разбойник мог разглядеть их сквозь щель.
— Не бойся, брат мой, зла я не желаю.
— Не бойся, брат мой, зла я не желаю.
Спустя мгновение раздался визгливый приказ: бросить еду внутрь.
Спустя мгновение раздался визгливый приказ: бросить еду внутрь.
Самурай медленно ступил ближе, на шаг приблизившись к порогу, и швырнул первую лепешку. Дождавшись, пока бдительность бандита ослабнет, он бросил вторую... и в тот же миг, молниеносным, пружинистым прыжком взломал дверной проем, метеором влетая внутрь!
Самурай медленно ступил ближе, на шаг приблизившись к порогу, и швырнул первую лепешку. Дождавшись, пока бдительность бандита ослабнет, он бросил вторую... и в тот же миг, молниеносным, пружинистым прыжком взломал дверной проем, метеором влетая внутрь!
Толпа ахнула и бросилась следом. Но не прошло и нескольких ударов сердца, как из дверей задом наперед выпал разбойник, неуклюже качнулся и грянулся оземь, замертво застыв в пыли.
Толпа ахнула и бросилась следом. Но не прошло и нескольких ударов сердца, как из дверей задом наперед выпал разбойник, неуклюже качнулся и грянулся оземь, замертво застыв в пыли.
— Искусная работа! — восхищенно выдохнул Оники Хёго, хлопая в ладоши.
— Искусная работа! — восхищенно выдохнул Оники Хёго, хлопая в ладоши.
Хладнокровный воин молча вышел на свет. Под восторженными взглядами толпы он неторопливо сбросил монашеские лохмотья, облачаясь в собственное старое кимоно и затягивая на поясе затертый пояс с катаной.
Хладнокровный воин молча вышел на свет. Под восторженными взглядами толпы он неторопливо сбросил монашеские лохмотья, облачаясь в собственное старое кимоно и затягивая на поясе затертый пояс с катаной.
Коин Кадзуки бросил взгляд на бесславный конец бандита, а затем перевел глаза на рыдающую от счастья семью, воссоединившуюся вновь, и мысленно воздал должное мастерству незнакомца.
Коин Кадзуки бросил взгляд на бесславный конец бандита, а затем перевел глаза на рыдающую от счастья семью, воссоединившуюся вновь, и мысленно воздал должное мастерству незнакомца.
Истинный воин, чьему сердцу ведома честь!
Истинный воин, чьему сердцу ведома честь!
Переглянувшись, они синхронно кивнули и двинулись следом.
Переглянувшись, они синхронно кивнули и двинулись следом.
По узкой извилистой тропинке троица неотступно следовала за бритоголовым самураем, изучая его осанку.
По узкой извилистой тропинке троица неотступно следовала за бритоголовым самураем, изучая его осанку.
Едва Коин Кадзуки собрался заговорить с ним, как из-за поворота выскочил парень с дорожным узлом за плечами, с размаху рухнул на колени перед самураем и запричитал, колотясь лбом о землю:
Едва Коин Кадзуки собрался заговорить с ним, как из-за поворота выскочил парень с дорожным узлом за плечами, с размаху рухнул на колени перед самураем и запричитал, колотясь лбом о землю:
— Умоляю, возьмите меня в ученики, учитель!
— Умоляю, возьмите меня в ученики, учитель!
— Учитель? — бритоголовый озадаченно потер гладкую макушку и тепло улыбнулся. — Меня зовут Камидай Тэцуноскэ. А тебя?
— Учитель? — бритоголовый озадаченно потер гладкую макушку и тепло улыбнулся. — Меня зовут Камидай Тэцуноскэ. А тебя?
— Я... я Гонхатиро! — шмыгнул носом парень.
— Я... я Гонхатиро! — шмыгнул носом парень.
Камидай Тэцуноскэ кивнул, помог юноше подняться, с доброй усмешкой окинув его оценивающим взглядом.
Камидай Тэцуноскэ кивнул, помог юноше подняться, с доброй усмешкой окинув его оценивающим взглядом.
— Ну что ж, пошли.
— Ну что ж, пошли.
Заметив, что они собираются продолжить путь, Коин Кадзуки, следивший за сценкой от начала до конца, стремительно вынырнул перед ними, перегораживая дорогу.
Заметив, что они собираются продолжить путь, Коин Кадзуки, следивший за сценкой от начала до конца, стремительно вынырнул перед ними, перегораживая дорогу.
Вскоре они сидели в скромной таверне в самом сердце городка.
Вскоре они сидели в скромной таверне в самом сердце городка.
В отдельной комнатке, застеленной поблекшими татами, Коин Кадзуки, Оники Хёго, Камидай Тэцуноскэ и новоиспеченный ученик Гонхатиро расположились вокруг низкого столика. В воздухе висела тишина.
В отдельной комнатке, застеленной поблекшими татами, Коин Кадзуки, Оники Хёго, Камидай Тэцуноскэ и новоиспеченный ученик Гонхатиро расположились вокруг низкого столика. В воздухе висела тишина.
А крестьяне тем временем хлопотали на задворках таверны, раздувая очаг — над крышей поднимался тонкий струйчатый дымок, разнося по округе густой и аппетитный аромат свежесваренного риса.
А крестьяне тем временем хлопотали на задворках таверны, раздувая очаг — над крышей поднимался тонкий струйчатый дымок, разнося по округе густой и аппетитный аромат свежесваренного риса.
Выслушав страстную просьбу Коин Кадзуки защитить затерянную в горах деревню, Камидай Тэцуноскэ медленно покачал головой, и в его голосе прозвучала стальная непреклонность:
Выслушав страстную просьбу Коин Кадзуки защитить затерянную в горах деревню, Камидай Тэцуноскэ медленно покачал головой, и в его голосе прозвучала стальная непреклонность:
— Я вынужден отказаться. Во-первых, нас катастрофически мало. Во-вторых, питаться одной лишь плошкой риса трижды в день — слишком скудная плата, чтобы вести долгую, изнурительную осаду против бандитов.
— Я вынужден отказаться. Во-первых, нас катастрофически мало. Во-вторых, питаться одной лишь плошкой риса трижды в день — слишком скудная плата, чтобы вести долгую, изнурительную осаду против бандитов.
Оники Хёго молча кивнул, признавая справедливость его слов, но тут же горячо возразил:
Оники Хёго молча кивнул, признавая справедливость его слов, но тут же горячо возразил:
— Ваши слова справедливы. Но разве истинный самурай вправе стоять в стороне, когда невинные люди обречены на растерзание?
— Ваши слова справедливы. Но разве истинный самурай вправе стоять в стороне, когда невинные люди обречены на растерзание?
— Вы без колебаний рискнули жизнью ради незнакомого ребенка, проявив подлинное милосердие. Как же ваше сердце стерпит гибель целой деревни?
— Вы без колебаний рискнули жизнью ради незнакомого ребенка, проявив подлинное милосердие. Как же ваше сердце стерпит гибель целой деревни?
Камидай Тэцуноскэ скрестил ноги, плотно закинув руки на грудь, прикрыл глаза и погрузился в глубокое молчание, не давая ответа.
Камидай Тэцуноскэ скрестил ноги, плотно закинув руки на грудь, прикрыл глаза и погрузился в глубокое молчание, не давая ответа.
— Я вижу по вашей выправке и клинку, что вы опытный муж, — не унимался Хёго.
— Я вижу по вашей выправке и клинку, что вы опытный муж, — не унимался Хёго.
Тэцуноскэ медленно открыл глаза, и на дне их блеснула тяжелая тень прожитых лет:
Тэцуноскэ медленно открыл глаза, и на дне их блеснула тяжелая тень прожитых лет:
— Да, когда-то я был самураем. Но то прошлое давно предано забвению.
— Да, когда-то я был самураем. Но то прошлое давно предано забвению.
— К чему лишние слова? Вы прекрасно понимаете, что горстка воинов не удержит целое селение.
— К чему лишние слова? Вы прекрасно понимаете, что горстка воинов не удержит целое селение.
— Это так, — не стал спорить Хёго. — Но не попытавшись, разве узнаешь исход?
— Это так, — не стал спорить Хёго. — Но не попытавшись, разве узнаешь исход?
— Деревня укрыта в горах, у нее выгодное положение. Если грамотно расставить ловушки и возвести укрепления, у нас есть шанс.
— Деревня укрыта в горах, у нее выгодное положение. Если грамотно расставить ловушки и возвести укрепления, у нас есть шанс.
— Учитель, мы можем заставить крестьян изготовить бамбуковые пики и обучить их строю! — поспешил поддержать наставника юный Гонхатиро.
— Учитель, мы можем заставить крестьян изготовить бамбуковые пики и обучить их строю! — поспешил поддержать наставника юный Гонхатиро.
Пока они спорили, истощенный крестьянин бережно внес деревянные подносы с дымящимся белым рисом, расставляя миски перед каждым из присутствующих.
Пока они спорили, истощенный крестьянин бережно внес деревянные подносы с дымящимся белым рисом, расставляя миски перед каждым из присутствующих.
Эту роскошь деревенские жители не позволяли себе даже по великим праздникам.
Эту роскошь деревенские жители не позволяли себе даже по великим праздникам.
Камидай Тэцуноскэ опустил взгляд на исходивший паром рис, затем перевел его на лица собравшихся — напряженные, полные безумной надежды и мольбы. Долгое время в комнате царила абсолютная тишина.
Камидай Тэцуноскэ опустил взгляд на исходивший паром рис, затем перевел его на лица собравшихся — напряженные, полные безумной надежды и мольбы. Долгое время в комнате царила абсолютная тишина.
Наконец он медленно кивнул.
Наконец он медленно кивнул.
— Есть! — лицо Коин Кадзуки озарилось ликующей улыбкой, он вскочил на ноги. — Теперь нас четверо!
— Есть! — лицо Коин Кадзуки озарилось ликующей улыбкой, он вскочил на ноги. — Теперь нас четверо!
Насытившись и немного переведя дух, отряд разделился. Согласно плану, они двинулись по разным концам городка, продолжая поиски бродячих самураев, сохранивших верность долгу и чести.
Насытившись и немного переведя дух, отряд разделился. Согласно плану, они двинулись по разным концам городка, продолжая поиски бродячих самураев, сохранивших верность долгу и чести.
По расчетам Оники Хёго, для надежной обороны деревни требовалось по меньшей мере семеро воинов, способных прикрывать друг друга — и это была самая скромная оценка. Будь у селян побольше богатства, он бы нанял целый отряд из сотни головорезов, чтобы спать спокойно.
По расчетам Оники Хёго, для надежной обороны деревни требовалось по меньшей мере семеро воинов, способных прикрывать друг друга — и это была самая скромная оценка. Будь у селян побольше богатства, он бы нанял целый отряд из сотни головорезов, чтобы спать спокойно.
Не теряя времени, они прочесывали улицы и переулки.
Не теряя времени, они прочесывали улицы и переулки.
Спустя несколько дней упорных поисков отряд Коин Кадзуки наконец собрал заветную семерку бесстрашных воинов.
Спустя несколько дней упорных поисков отряд Коин Кадзуки наконец собрал заветную семерку бесстрашных воинов.
Среди них были Курата Матасити — сообразительный и рассудительный выходец из семьи мелких торговцев; Окура Канбэй — обедневвший вассал клана Сайто из провинции Мино, досконально знающий полевую тактику; а также старый, проверенный в боях товарищ Оники Хёго — искусный мастер меча Камио Ясуо.
Среди них были Курата Матасити — сообразительный и рассудительный выходец из семьи мелких торговцев; Окура Канбэй — обедневвший вассал клана Сайто из провинции Мино, досконально знающий полевую тактику; а также старый, проверенный в боях товарищ Оники Хёго — искусный мастер меча Камио Ясуо.
— Что ж, выступаем. Возвращаемся в деревню!
— Что ж, выступаем. Возвращаемся в деревню!

Комментарии

Загрузка...