— Наконец-то за эти два дня у тебя нашлось время вспомнить про незаконченную стенгазету...
— Наконец-то за эти два дня у тебя нашлось время вспомнить про незаконченную стенгазету...
Ее голос всегда звучал ровно и спокойно, но Чэн Жань за время их общения уже научился улавливать едва заметные полутона. Сейчас в нем скользила легкая досада.
Ее голос всегда звучал ровно и спокойно, но Чэн Жань за время их общения уже научился улавливать едва заметные полутона. Сейчас в нем скользила легкая досада.
«Неужели она... отчитывала его?»
«Неужели она... отчитывала его?»
Чэн Жань разглядывал плотную полиэтиленовую пленку. Она подходила идеально — сразу видно, размеры замерили заранее. В последнее время по ночам то и дело принимался летний ливень. Хоть над стеной почета и шел небольшой козырек, рисунок все равно могло размыть, и на следующий день его неизбежно пришлось бы восстанавливать. Закрывать стенд пленкой в перерывах между работой было отличным решением. Похоже, именно этим Цзян Хуншао и занималась последние пару дней.
Чэн Жань разглядывал плотную полиэтиленовую пленку. Она подходила идеально — сразу видно, размеры замерили заранее. В последнее время по ночам то и дело принимался летний ливень. Хоть над стеной почета и шел небольшой козырек, рисунок все равно могло размыть, и на следующий день его неизбежно пришлось бы восстанавливать. Закрывать стенд пленкой в перерывах между работой было отличным решением. Похоже, именно этим Цзян Хуншао и занималась последние пару дней.
— Вот две рейки, их можно вставить по углам пленки. Когда соберешься рисовать, сделай так... — Цзян Хуншао наклонилась, закрепила рейки, и натянутый полиэтилен раскрылся над ними, точно козырек от солнца.
— Вот две рейки, их можно вставить по углам пленки. Когда соберешься рисовать, сделай так... — Цзян Хуншао наклонилась, закрепила рейки, и натянутый полиэтилен раскрылся над ними, точно козырек от солнца.
Она улыбнулась:
Она улыбнулась:
— Вот, как-то так. Если вдруг хлынет дождь, будет где укрыться.
— Вот, как-то так. Если вдруг хлынет дождь, будет где укрыться.
Чэн Жаня это тронуло. Это был его труд, его рисунок, а она так заботливо оберегала его старания. Такая искренняя, деятельная внимательность невольно задевала глубокие струны души.
Чэн Жаня это тронуло. Это был его труд, его рисунок, а она так заботливо оберегала его старания. Такая искренняя, деятельная внимательность невольно задевала глубокие струны души.
Если признаться честно, ему чертовски нравилось проводить с ней время. Рядом с ней даже воздух вокруг словно становился чище и свежее. Чэн Жань вспомнил фантастический фильм, который смотрел когда-то давно: там герои через платяной шкаф попадали в совершенно иной, волшебный мир, где любили, сражались и в итоге становились королями.
Если признаться честно, ему чертовски нравилось проводить с ней время. Рядом с ней даже воздух вокруг словно становился чище и свежее. Чэн Жань вспомнил фантастический фильм, который смотрел когда-то давно: там герои через платяной шкаф попадали в совершенно иной, волшебный мир, где любили, сражались и в итоге становились королями.
Для него этот скрытый за строительным забором уголок со стеной почета стал такой же волшебной страной. Здесь по крупицам создавалось их собственное, скрытое от чужих глаз маленькое таинство.
Для него этот скрытый за строительным забором уголок со стеной почета стал такой же волшебной страной. Здесь по крупицам создавалось их собственное, скрытое от чужих глаз маленькое таинство.
Он думал, она заведет разговор о школьном концерте — ведь с тех пор они не виделись. Чэн Жань и сам толком не знал, как об этом рассказывать. По сути, его прошлое «я» устроило настоящую подлянку его нынешнему воплощению. Глупая, нелепая юношеская выходка, которую теперь и объяснить-то без неловкости невозможно. От одних только мыслей об этом в ушах звенело умоляющее:
Он думал, она заведет разговор о школьном концерте — ведь с тех пор они не виделись. Чэн Жань и сам толком не знал, как об этом рассказывать. По сути, его прошлое «я» устроило настоящую подлянку его нынешнему воплощению. Глупая, нелепая юношеская выходка, которую теперь и объяснить-то без неловкости невозможно. От одних только мыслей об этом в ушах звенело умоляющее:
«Господи, только не это...»
«Господи, только не это...»
Но, к его удивлению, Цзян Хуншао ни словом не обмолвилась о произошедшем. Было ли это проявлением врожденной деликатности и нежеланием бередить чужие раны, или ей попросту было все равно? Будь это вторым, Чэн Жаню стало бы даже немного обидно. Получалось бы, что его дела ее совершенно не волнуют.
Но, к его удивлению, Цзян Хуншао ни словом не обмолвилась о произошедшем. Было ли это проявлением врожденной деликатности и нежеланием бередить чужие раны, или ей попросту было все равно? Будь это вторым, Чэн Жаню стало бы даже немного обидно. Получалось бы, что его дела ее совершенно не волнуют.
Впрочем, ничего удивительного. По-взрослому рассудительная Цзян Хуншао наверняка предпочла просто деликатно промолчать. Для нее в подобных глупостях не было ничего из ряда вон выходящего. Парней, которые засыпали ее любовными записками и пытались привлечь внимание, хватало с избытком, и Чэн Жань, в свое время признавшийся в чувствах Ян Ся, для нее был лишь одним из этой пестрой толпы.
Впрочем, ничего удивительного. По-взрослому рассудительная Цзян Хуншао наверняка предпочла просто деликатно промолчать. Для нее в подобных глупостях не было ничего из ряда вон выходящего. Парней, которые засыпали ее любовными записками и пытались привлечь внимание, хватало с избытком, и Чэн Жань, в свое время признавшийся в чувствах Ян Ся, для нее был лишь одним из этой пестрой толпы.
Зато художественный талант Чэн Жаня по-настоящему увлек ее. Комета, сиявшая у них над головами, должна была вскоре улететь во тьму космоса. И это не была разлука на одно столетие — она покидала человечество на долгие тысячи лет. Запечатлеть ее сейчас, уловить этот мимолетный величественный росчерк на небесах, было невероятно важной задачей. Это было свидетельством их собственного времени.
Зато художественный талант Чэн Жаня по-настоящему увлек ее. Комета, сиявшая у них над головами, должна была вскоре улететь во тьму космоса. И это не была разлука на одно столетие — она покидала человечество на долгие тысячи лет. Запечатлеть ее сейчас, уловить этот мимолетный величественный росчерк на небесах, было невероятно важной задачей. Это было свидетельством их собственного времени.
Чэн Жань полистал распечатки с траекторией движения кометы. Цзян Хуншао специально попросила свою живущую за границей тетю прислать их по факсу. Та подготовила целых полтора десятка страниц, где до мельчайших подробностей были расписаны орбитальные параметры. На самом деле для рисунка такая научная точность была избыточной, но этот жест наглядно показывал: тетя Цзян Хуншао унаследовала ту же семейную черту — делать любое дело с предельной самоотдачей.
Чэн Жань полистал распечатки с траекторией движения кометы. Цзян Хуншао специально попросила свою живущую за границей тетю прислать их по факсу. Та подготовила целых полтора десятка страниц, где до мельчайших подробностей были расписаны орбитальные параметры. На самом деле для рисунка такая научная точность была избыточной, но этот жест наглядно показывал: тетя Цзян Хуншао унаследовала ту же семейную черту — делать любое дело с предельной самоотдачей.
К слову, одевалась Цзян Хуншао всегда безупречно и со вкусом — даже Чэн Жань, с его опытом человека из будущего, не мог найти ни единого изъяна в ее стиле. Очевидно, сказывался широкий кругозор ее семьи. Многие из ее вещей, как успел заметить Чэн Жань, в тогдашнем Китае купить было попросту невозможно.
К слову, одевалась Цзян Хуншао всегда безупречно и со вкусом — даже Чэн Жань, с его опытом человека из будущего, не мог найти ни единого изъяна в ее стиле. Очевидно, сказывался широкий кругозор ее семьи. Многие из ее вещей, как успел заметить Чэн Жань, в тогдашнем Китае купить было попросту невозможно.
Раз у нее есть родственники за рубежом, да и английский язык у нее великолепный, она наверняка сама бывала за границей. Возможно, проводила там все летние каникулы... Чэн Жань складывал эти мелкие детали в общую картину, и перед ним постепенно вырисовывался образ ее жизни.
Раз у нее есть родственники за рубежом, да и английский язык у нее великолепный, она наверняка сама бывала за границей. Возможно, проводила там все летние каникулы... Чэн Жань складывал эти мелкие детали в общую картину, и перед ним постепенно вырисовывался образ ее жизни.
Чэн Жань достал из кармана кисти, откупорил одну из баночек и, пробежав глазами этикетку, удивленно хмыкнул:
Чэн Жань достал из кармана кисти, откупорил одну из баночек и, пробежав глазами этикетку, удивленно хмыкнул:
— О, так это не акварель. Это акриловые краски.
— О, так это не акварель. Это акриловые краски.
Цзян Хуншао проигнорировала его ремарку, внимательно вглядываясь в незаконченный набросок.
Цзян Хуншао проигнорировала его ремарку, внимательно вглядываясь в незаконченный набросок.
— В каком все-таки стиле ты пишешь? Я видела работы Томаса Гирдина и Джона Констебла. Обычно у художников с классическим образованием всегда проглядывают приемы великих мастеров. У тебя же чувствуется уклон в академизм, сильный упор на рисунок, да и техника очень зрелая. Выглядит невероятно эффектно, даже монументально...
— В каком все-таки стиле ты пишешь? Я видела работы Томаса Гирдина и Джона Констебла. Обычно у художников с классическим образованием всегда проглядывают приемы великих мастеров. У тебя же чувствуется уклон в академизм, сильный упор на рисунок, да и техника очень зрелая. Выглядит невероятно эффектно, даже монументально...
Чэн Жань растерялся:
Чэн Жань растерялся:
— Я во всем этом не очень разбираюсь... Если уж определять мое направление, то это стиль «напролом к шедевру».
— Я во всем этом не очень разбираюсь... Если уж определять мое направление, то это стиль «напролом к шедевру».
Цзян Хуншао задумчиво разглядывала его добрых полминуты, а затем покачала головой:
Цзян Хуншао задумчиво разглядывала его добрых полминуты, а затем покачала головой:
— Да нет же. Ты очень тонко работаешь с цветом, берешь ровно столько, сколько нужно, без излишеств...
— Да нет же. Ты очень тонко работаешь с цветом, берешь ровно столько, сколько нужно, без излишеств...
«Ну почему ты такая любопытная?»
«Ну почему ты такая любопытная?»
«Не объяснять же ей, что это стиль авангарда из будущего!»
«Не объяснять же ей, что это стиль авангарда из будущего!»
К счастью, допытываться она не стала. Если Цзян Хуншао сталкивалась с чем-то непонятным, она сначала расспрашивала, а не получив ясного ответа, просто переключалась на наблюдение.
К счастью, допытываться она не стала. Если Цзян Хуншао сталкивалась с чем-то непонятным, она сначала расспрашивала, а не получив ясного ответа, просто переключалась на наблюдение.
Чэн Жань задумал композицию так, чтобы орбита кометы связывала разные эпохи человечества, воссоздавая ключевые моменты истории. Разумеется, прежде чем рисовать, он сверил исторические вехи этого мира со своей памятью из прошлой жизни, выбирая события, которые в обеих реальностях совпадали.
Чэн Жань задумал композицию так, чтобы орбита кометы связывала разные эпохи человечества, воссоздавая ключевые моменты истории. Разумеется, прежде чем рисовать, он сверил исторические вехи этого мира со своей памятью из прошлой жизни, выбирая события, которые в обеих реальностях совпадали.
Наблюдая, как под кистью Чэн Жаня одна за другой оживают исторические панорамы, Цзян Хуншао словно сама погрузилась в этот величественный поток времени.
Наблюдая, как под кистью Чэн Жаня одна за другой оживают исторические панорамы, Цзян Хуншао словно сама погрузилась в этот величественный поток времени.
— Сколько всего, оказывается, произошло в нашем прошлом, — негромко произнесла она. — Если сжать всю историю Земли в одни сутки, то планетарные катастрофы случились всего несколько десятков минут назад. А индустриальная эпоха началась меньше двух часов назад...
— Сколько всего, оказывается, произошло в нашем прошлом, — негромко произнесла она. — Если сжать всю историю Земли в одни сутки, то планетарные катастрофы случились всего несколько десятков минут назад. А индустриальная эпоха началась меньше двух часов назад...
Она на секунду замолчала, завороженно глядя на рисунок.
Она на секунду замолчала, завороженно глядя на рисунок.
— Получается, вся наша жизнь, от рождения до самой смерти, укладывается в какие-то жалкие полчаса.
— Получается, вся наша жизнь, от рождения до самой смерти, укладывается в какие-то жалкие полчаса.
— Точно, — отозвался Чэн Жань, точными быстрыми мазками нанося контур. — И в эти полчаса мы с тобой оказались здесь вместе.
— Точно, — отозвался Чэн Жань, точными быстрыми мазками нанося контур. — И в эти полчаса мы с тобой оказались здесь вместе.
Сказав это, он тут же инстинктивно пригнулся, ожидая неминуемого удара.
Сказав это, он тут же инстинктивно пригнулся, ожидая неминуемого удара.
Однако, вопреки ожиданиям, никакого «высокоточного оружия» вроде летящих кистей или баночек с краской не последовало. Цзян Хуншао лишь молча смотрела на него с мягкой улыбкой. Но в ее взгляде сквозило такое выражение, от которого у любого другого человека подкосились бы колени.
Однако, вопреки ожиданиям, никакого «высокоточного оружия» вроде летящих кистей или баночек с краской не последовало. Цзян Хуншао лишь молча смотрела на него с мягкой улыбкой. Но в ее взгляде сквозило такое выражение, от которого у любого другого человека подкосились бы колени.
— Сделаю вид, что ты просто бредишь, — донесся ее тихий голос.
— Сделаю вид, что ты просто бредишь, — донесся ее тихий голос.
Чэн Жань почувствовал, как вокруг него сгустилась ледяная аура.
Чэн Жань почувствовал, как вокруг него сгустилась ледяная аура.
Он сделал шаг назад, давая руке передышку, и окинул взглядом свое творение.
Он сделал шаг назад, давая руке передышку, и окинул взглядом свое творение.
— Знаешь, иногда полезно уметь смотреть на все со стороны, поднявшись над суетой. Когда ты находишься внутри момента, внутри своей эпохи, все кажется туманным и запутанным. Но если взглянуть на историю в целом, разложить ее по полочкам, понимаешь, что в любое время мир пребывает лишь в двух состояниях: либо в хаосе, либо в относительном покое.
— Знаешь, иногда полезно уметь смотреть на все со стороны, поднявшись над суетой. Когда ты находишься внутри момента, внутри своей эпохи, все кажется туманным и запутанным. Но если взглянуть на историю в целом, разложить ее по полочкам, понимаешь, что в любое время мир пребывает лишь в двух состояниях: либо в хаосе, либо в относительном покое.
— И есть одна абсолютная истина: мир непрерывно меняется. Даже в самые спокойные времена чья-то работа, бизнес, расцвет рынков, упадок целых отраслей, взлеты и падения династий, войны — все это в потоке времени не более чем замки из песка, которые волна то строит, то безжалостно смывает.
— И есть одна абсолютная истина: мир непрерывно меняется. Даже в самые спокойные времена чья-то работа, бизнес, расцвет рынков, упадок целых отраслей, взлеты и падения династий, войны — все это в потоке времени не более чем замки из песка, которые волна то строит, то безжалостно смывает.
Благодаря уникальному опыту перерождения, слова Чэн Жаня звучали на удивление глубоко и искренне, без малейшей фальши.
Благодаря уникальному опыту перерождения, слова Чэн Жаня звучали на удивление глубоко и искренне, без малейшей фальши.
— Все течет, все меняется. И как же устоять в этом вечном движении? Если уж выбирать, то хочется быть среди тех, кто сам направляет это течение.
— Все течет, все меняется. И как же устоять в этом вечном движении? Если уж выбирать, то хочется быть среди тех, кто сам направляет это течение.
Цзян Хуншао посмотрела на него, ее глаза весело блеснули, и она рассмеялась:
Цзян Хуншао посмотрела на него, ее глаза весело блеснули, и она рассмеялась:
— Когда ты пытаешься говорить с таким умным видом... ты кажешься таким глупым.
— Когда ты пытаешься говорить с таким умным видом... ты кажешься таким глупым.
«Да уж, величия тому, кто проживает жизнь заново, мне точно не достает. Почему мои пафосные речи никогда на нее не действуют?»
«Да уж, величия тому, кто проживает жизнь заново, мне точно не достает. Почему мои пафосные речи никогда на нее не действуют?»
Ему стало невыносимо неловко.
Ему стало невыносимо неловко.
Но следующие слова Цзян Хуншао заставили его сердце замереть, а всю неловкость — мгновенно испариться.
Но следующие слова Цзян Хуншао заставили его сердце замереть, а всю неловкость — мгновенно испариться.
Она перевела взгляд на багровеющие за учебным корпусом закатные облака, всматриваясь в глубину темнеющего небосвода. Приоткрыв губы, она тихо добавила:
Она перевела взгляд на багровеющие за учебным корпусом закатные облака, всматриваясь в глубину темнеющего небосвода. Приоткрыв губы, она тихо добавила:
— Но... мне нравятся эти слова.
— Но... мне нравятся эти слова.
***
***
Когда они вышли из-за стены почета, последние лучи солнца уже скрылись за горизонтом.
Когда они вышли из-за стены почета, последние лучи солнца уже скрылись за горизонтом.
Чэн Жань отнес арендованный стул обратно в сторожку. В качестве благодарности за помощь он решил угостить спутницу и купил в лавке у ворот две бутылки воды. Себе взял обычную минералку, а когда спросил Цзян Хуншао, та улыбнулась: «Мне то же, что и тебе».
Чэн Жань отнес арендованный стул обратно в сторожку. В качестве благодарности за помощь он решил угостить спутницу и купил в лавке у ворот две бутылки воды. Себе взял обычную минералку, а когда спросил Цзян Хуншао, та улыбнулась: «Мне то же, что и тебе».
Тихо переговариваясь, они неторопливо пошли по широкой школьной аллее.
Тихо переговариваясь, они неторопливо пошли по широкой школьной аллее.
Они и не подозревали, что в этот самый момент в одном из придорожных ларьков, где торговали жареным тофу, хрустящим картофелем и острой крахмальной лапшой, сидела Чжан Сяоцзя. Она засиделась после уроков с подругой, балуя себя лакомствами, и как раз собиралась отправить в рот очередной золотистый кубик картофеля, густо обвалянный в жгучем чили.
Они и не подозревали, что в этот самый момент в одном из придорожных ларьков, где торговали жареным тофу, хрустящим картофелем и острой крахмальной лапшой, сидела Чжан Сяоцзя. Она засиделась после уроков с подругой, балуя себя лакомствами, и как раз собиралась отправить в рот очередной золотистый кубик картофеля, густо обвалянный в жгучем чили.
Бум!
Бум!
Бамбуковая шпажка выпала из ее пальцев, и картофельный ломтик с плеском приземлился обратно на тарелку, подняв целое облако красных брызг специй.
Бамбуковая шпажка выпала из ее пальцев, и картофельный ломтик с плеском приземлился обратно на тарелку, подняв целое облако красных брызг специй.
— Ты чего? — недоуменно нахмурилась подруга. — Будто душу вытрясли...
— Ты чего? — недоуменно нахмурилась подруга. — Будто душу вытрясли...
Чжан Сяоцзя ошарашенно уставилась на две фигуры, неторопливо идущие вдоль улицы. Она глупо потерла глаза руками, словно надеясь рассеять наваждение, но картинка не изменилась. На лице ее застыло такое выражение, словно она...
Чжан Сяоцзя ошарашенно уставилась на две фигуры, неторопливо идущие вдоль улицы. Она глупо потерла глаза руками, словно надеясь рассеять наваждение, но картинка не изменилась. На лице ее застыло такое выражение, словно она...
увидела живого призрака.
увидела живого призрака.

Комментарии

Загрузка...