— Перед бешеным шквалом житейских бурь... и перед тем, как разбиться вдребезги... презирая жизнь и смерть, оставаться бесстрашным!
— Перед бешеным шквалом житейских бурь... и перед тем, как разбиться вдребезги... презирая жизнь и смерть, оставаться бесстрашным!
Голос Юй Сяо затих, и в гостиной воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как пролетит муха.
Голос Юй Сяо затих, и в гостиной воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как пролетит муха.
В те годы на поэтических вечерах было принято декламировать стихи собственного сочинения с особым надрывом. Чтобы произвести впечатление на публику, юные авторы не скупились на пафосные восклицания и броские, слащаво-возвышенные образы. В ходу были строчки вроде: «Встань на мои плечи, любимая, будь же смелей!» или «О море! Пусть волны твои смоют память без следа...», а то и вовсе: «Пусть солнце и дождь окропят каждый уголок! Шагни на просторы жизни, пусть ветер разгладит твой лоб...» Обилие междометий и аляповатая живопись — таков был тогдашний писк моды.
В те годы на поэтических вечерах было принято декламировать стихи собственного сочинения с особым надрывом. Чтобы произвести впечатление на публику, юные авторы не скупились на пафосные восклицания и броские, слащаво-возвышенные образы. В ходу были строчки вроде: «Встань на мои плечи, любимая, будь же смелей!» или «О море! Пусть волны твои смоют память без следа...», а то и вовсе: «Пусть солнце и дождь окропят каждый уголок! Шагни на просторы жизни, пусть ветер разгладит твой лоб...» Обилие междометий и аляповатая живопись — таков был тогдашний писк моды.
Но стихотворение Чэн Жаня, которое сейчас зачитал Юй Сяо, не имело с этим шаблоном ничего общего. Оно вообще не укладывалось в привычные рамки. Юй Сяо, все еще кипевший от обиды за друга, начисто лишил свое выступление поэтического пафоса. Он не декламировал — он просто читал, почти чеканил слова, без лишнего выражения.
Но стихотворение Чэн Жаня, которое сейчас зачитал Юй Сяо, не имело с этим шаблоном ничего общего. Оно вообще не укладывалось в привычные рамки. Юй Сяо, все еще кипевший от обиды за друга, начисто лишил свое выступление поэтического пафоса. Он не декламировал — он просто читал, почти чеканил слова, без лишнего выражения.
И именно эта сухая, бесхитростная манера позволила стихам раскрыться во всей полноте.
И именно эта сухая, бесхитростная манера позволила стихам раскрыться во всей полноте.
Стихи подростков обычно полны надуманной тоски и юношеского максимализма. Здесь же не было ни надрыва, ни искусственной тяжести. Строки лились плавно, словно неспешная беседа за чашей вина: «Первый бокал — рассвету, второй — луне, третий — родному дому, четвертый — чужой стороне...» В лучших традициях классической поэзии Тан и Сун: за простыми словами крылся глубокий, завораживающий образ. А финал стихотворения ранил, точно вошедший под ребра тупой нож. В этой простоте чувствовалась сила, неподвластная времени.
Стихи подростков обычно полны надуманной тоски и юношеского максимализма. Здесь же не было ни надрыва, ни искусственной тяжести. Строки лились плавно, словно неспешная беседа за чашей вина: «Первый бокал — рассвету, второй — луне, третий — родному дому, четвертый — чужой стороне...» В лучших традициях классической поэзии Тан и Сун: за простыми словами крылся глубокий, завораживающий образ. А финал стихотворения ранил, точно вошедший под ребра тупой нож. В этой простоте чувствовалась сила, неподвластная времени.
Яо Бэйбэй впилась взглядом в вырезку из газеты в руках Юй Сяо — ей безумно хотелось вырвать листок и перечитать все самой.
Яо Бэйбэй впилась взглядом в вырезку из газеты в руках Юй Сяо — ей безумно хотелось вырвать листок и перечитать все самой.
Се Дун и Чжан Синь, выросшие в семьях военных, замерли в замешательстве. С каких это пор Чэн Жань так хорошо владеет словом? Из-за юного возраста они, возможно, не могли до конца прочувствовать всю глубину заложенных смыслов, но эмоциональный заряд стихотворения накрыл их с головой.
Се Дун и Чжан Синь, выросшие в семьях военных, замерли в замешательстве. С каких это пор Чэн Жань так хорошо владеет словом? Из-за юного возраста они, возможно, не могли до конца прочувствовать всю глубину заложенных смыслов, но эмоциональный заряд стихотворения накрыл их с головой.
Губы Ян Ся беззвучно шевелились, а взгляд затуманился — она мысленно повторяла строчки. Эти стихи определенно заслуживали того, чтобы занять почетное место в ее новом розовом блокноте с надушенными страницами, который она берегла для чего-то действительно особенного.
Губы Ян Ся беззвучно шевелились, а взгляд затуманился — она мысленно повторяла строчки. Эти стихи определенно заслуживали того, чтобы занять почетное место в ее новом розовом блокноте с надушенными страницами, который она берегла для чего-то действительно особенного.
Очкарик Ван Юйжань старался не подавать виду, но в гуманитарных науках он не уступал самому Сунь Цзичао и понимал ценность услышанного лучше других. Честно говоря, творение Чэн Жаня превосходило стихи Сунь Цзичао на голову, если не на две.
Очкарик Ван Юйжань старался не подавать виду, но в гуманитарных науках он не уступал самому Сунь Цзичао и понимал ценность услышанного лучше других. Честно говоря, творение Чэн Жаня превосходило стихи Сунь Цзичао на голову, если не на две.
Лю Ин оцепенела. Ей казалось, что Чэн Жань сегодня превратился в бесконечную череду скрытых капканов: стоило ей выбраться из одного, как она тут же проваливалась в следующий.
Лю Ин оцепенела. Ей казалось, что Чэн Жань сегодня превратился в бесконечную череду скрытых капканов: стоило ей выбраться из одного, как она тут же проваливалась в следующий.
Лицо самого Сунь Цзичао залило густой краской. Глядя на завороженных приятелей, он прекрасно понимал: его собственное стихотворение не произвело и сотой доли такого эффекта.
Лицо самого Сунь Цзичао залило густой краской. Глядя на завороженных приятелей, он прекрасно понимал: его собственное стихотворение не произвело и сотой доли такого эффекта.
Дверь с негромким щелчком распахнулась. Присутствующие, точно птенцы в гнезде при виде матери, разом повернули головы на звук.
Дверь с негромким щелчком распахнулась. Присутствующие, точно птенцы в гнезде при виде матери, разом повернули головы на звук.
Но их ждало разочарование: вернулся вовсе не Чэн Жань, а хозяева квартиры — Чжан Линь и Лю Цзюнь.
Но их ждало разочарование: вернулся вовсе не Чэн Жань, а хозяева квартиры — Чжан Линь и Лю Цзюнь.
Увидев устремленные на них выжидающие взгляды, супруги растерялись.
Увидев устремленные на них выжидающие взгляды, супруги растерялись.
— Опять поэтический вечер? — спокойно спросила тётя Чжан. — И чье же творение обсуждаем на этот раз?
— Опять поэтический вечер? — спокойно спросила тётя Чжан. — И чье же творение обсуждаем на этот раз?
Она сняла пальто, передала его мужу и подошла к ребятам. Ласково потрепав дочь по затылку, она перевела взгляд на Юй Сяо:
Она сняла пальто, передала его мужу и подошла к ребятам. Ласково потрепав дочь по затылку, она перевела взгляд на Юй Сяо:
— Твое, Юй Сяо?
— Твое, Юй Сяо?
— Нет-нет, не мое... — замахал руками тот.
— Нет-нет, не мое... — замахал руками тот.
Чжан Линь взяла из его рук газетный листок. Едва пробежав глазами первые строчки, она замерла, и ее ладонь застыла на макушке дочери.
Чжан Линь взяла из его рук газетный листок. Едва пробежав глазами первые строчки, она замерла, и ее ладонь застыла на макушке дочери.
Лю Ин подняла голову, всматриваясь в странное лицо матери:
Лю Ин подняла голову, всматриваясь в странное лицо матери:
— Мам, ну как тебе? Что скажешь?
— Мам, ну как тебе? Что скажешь?
Сунь Цзичао поспешил вставить свои пять копеек:
Сунь Цзичао поспешил вставить свои пять копеек:
— Тётя Чжан, вы у нас признанный эксперт в литературе. Посмотрите, пожалуйста... Вам эти строки случайно ничего не напоминают?
— Тётя Чжан, вы у нас признанный эксперт в литературе. Посмотрите, пожалуйста... Вам эти строки случайно ничего не напоминают?
Юй Сяо внутренне закипел от злости. Сунь Цзичао явно намекал на плагиат, но делал это трусливо и завуалированно, чтобы никто не обвинил его в зависти. Однако цель его была очевидна — заронить зерно сомнения.
Юй Сяо внутренне закипел от злости. Сунь Цзичао явно намекал на плагиат, но делал это трусливо и завуалированно, чтобы никто не обвинил его в зависти. Однако цель его была очевидна — заронить зерно сомнения.
До остальных тоже начало доходить: «А ведь верно! Не факт, что Чэн Жань написал это сам. Наверняка откопал в каком-нибудь старом журнале». Сами они читали немного, но тётя Чжан — дело другое. Несмотря на трепет, который она внушала ребятам, все знали, что мать Лю Ин — человек действительно одаренный. Член Союза писателей провинции, автор нескольких поэтических сборников — пусть и небольшого тиража, но авторитет у нее был непререкаемый. Перед ее взором любой обман Чэн Жаня тут же вскрылся бы.
До остальных тоже начало доходить: «А ведь верно! Не факт, что Чэн Жань написал это сам. Наверняка откопал в каком-нибудь старом журнале». Сами они читали немного, но тётя Чжан — дело другое. Несмотря на трепет, который она внушала ребятам, все знали, что мать Лю Ин — человек действительно одаренный. Член Союза писателей провинции, автор нескольких поэтических сборников — пусть и небольшого тиража, но авторитет у нее был непререкаемый. Перед ее взором любой обман Чэн Жаня тут же вскрылся бы.
Однако Чжан Линь, казалось, даже не услышала подковырки. Вся ушедшая в чтение, она лишь отмахнулась:
Однако Чжан Линь, казалось, даже не услышала подковырки. Вся ушедшая в чтение, она лишь отмахнулась:
— Да какой из меня эксперт... так, любитель.
— Да какой из меня эксперт... так, любитель.
Она всегда отличалась скромностью, но за этой скромностью скрывался глубокий профессионализм.
Она всегда отличалась скромностью, но за этой скромностью скрывался глубокий профессионализм.
— Нет, я никогда раньше этого не видела, — покачала она головой. — Неужели кто-то из молодых поэтов? — Она окинула взглядом притихших подростков. — В одном я уверена точно: никто из вас, детей, такое написать не мог.
— Нет, я никогда раньше этого не видела, — покачала она головой. — Неужели кто-то из молодых поэтов? — Она окинула взглядом притихших подростков. — В одном я уверена точно: никто из вас, детей, такое написать не мог.
— Эти стихи... они возвращают меня в прошлое, — негромко заговорила Чжан Линь, не отрывая взгляда от бумаги. — Вспоминаются годы учебы, тяжелый труд, то, как пришлось покинуть родной дом ради работы... Тогда, едва родив тебя, Ин-ин, я уехала трудиться в другой город, а ты осталась с отцом. Как же нелегко нам тогда приходилось... «Один бокал — за завтра, второй — за вчера»... Да уж, вино времени — горькое пойло, но пьется оно до дна и пьянит сильнее всего.
— Эти стихи... они возвращают меня в прошлое, — негромко заговорила Чжан Линь, не отрывая взгляда от бумаги. — Вспоминаются годы учебы, тяжелый труд, то, как пришлось покинуть родной дом ради работы... Тогда, едва родив тебя, Ин-ин, я уехала трудиться в другой город, а ты осталась с отцом. Как же нелегко нам тогда приходилось... «Один бокал — за завтра, второй — за вчера»... Да уж, вино времени — горькое пойло, но пьется оно до дна и пьянит сильнее всего.
Ребята ошарашенно переглядывались. Свирепая тётя Чжан в своих нелепых очках с толстыми линзами, вечно суровая и неприступная, вдруг расчувствовалась из-за каких-то стихов? За стеклами ее очков блеснули слезы.
Ребята ошарашенно переглядывались. Свирепая тётя Чжан в своих нелепых очках с толстыми линзами, вечно суровая и неприступная, вдруг расчувствовалась из-за каких-то стихов? За стеклами ее очков блеснули слезы.
— «Один бокал — свободе, второй — смерти»... Как точно сказано! Когда пройдешь долгий путь, повидаешь немало бурь и человеческих судеб, начинаешь понимать: все земное может растаять в один миг. Совсем как моя университетская подруга... Ей бы жить да жить, а в прошлом году ее не стало. Сгорела от болезни. Помню, сидела я у ее постели, мы вспоминали нашу юность, годы в деревне, когда мы были молодыми «образованными юношами»... Какое то было беззаботное время! И я видела, с какой отчаянной, щемящей тоской она цеплялась за уходящую жизнь. Как горько она плакала в конце... Да, нужно отдать дань былой свободе, но еще важнее — преклонить колени перед смертью и разлукой. Автор сумел уложить в несколько коротких строчек всю хрупкость и трагизм человеческого бытия.
— «Один бокал — свободе, второй — смерти»... Как точно сказано! Когда пройдешь долгий путь, повидаешь немало бурь и человеческих судеб, начинаешь понимать: все земное может растаять в один миг. Совсем как моя университетская подруга... Ей бы жить да жить, а в прошлом году ее не стало. Сгорела от болезни. Помню, сидела я у ее постели, мы вспоминали нашу юность, годы в деревне, когда мы были молодыми «образованными юношами»... Какое то было беззаботное время! И я видела, с какой отчаянной, щемящей тоской она цеплялась за уходящую жизнь. Как горько она плакала в конце... Да, нужно отдать дань былой свободе, но еще важнее — преклонить колени перед смертью и разлукой. Автор сумел уложить в несколько коротких строчек всю хрупкость и трагизм человеческого бытия.
— Если бы стихотворение на этом закончилось, оно просто свидетельствовало бы о богатом жизненном опыте автора, ничего более. Но самое поразительное — это финал, в котором раскрывается его несгибаемый дух. Перед лицом бурлящего мирского хаоса он восклицает: «К чему жалеть об ушедших годах, как уберечь душу от скверны в земной суете?» Это же настоящий вызов! Пройдя через все вехи жизни — рассвет и луну, родину и чужбину, надежды завтрашнего дня и тени прошлого, свободу и неизбежный финал, — поэт поднимается к главному, экзистенциальному вопросу. Как выстоять в этом круговороте страданий и суеты?..
— Если бы стихотворение на этом закончилось, оно просто свидетельствовало бы о богатом жизненном опыте автора, ничего более. Но самое поразительное — это финал, в котором раскрывается его несгибаемый дух. Перед лицом бурлящего мирского хаоса он восклицает: «К чему жалеть об ушедших годах, как уберечь душу от скверны в земной суете?» Это же настоящий вызов! Пройдя через все вехи жизни — рассвет и луну, родину и чужбину, надежды завтрашнего дня и тени прошлого, свободу и неизбежный финал, — поэт поднимается к главному, экзистенциальному вопросу. Как выстоять в этом круговороте страданий и суеты?..
Чжан Линь глубоко вздохнула:
Чжан Линь глубоко вздохнула:
— И ответ кроется в финальном аккорде: «Перед бешеным шквалом житейских бурь и перед тем, как разбиться вдребезги под ударами судьбы, презирая жизнь и смерть, оставаться бесстрашным!»
— И ответ кроется в финальном аккорде: «Перед бешеным шквалом житейских бурь и перед тем, как разбиться вдребезги под ударами судьбы, презирая жизнь и смерть, оставаться бесстрашным!»
— Бесстрашие. Вот она, истинная мудрость. Но многим ли под силу обрести ее? Боюсь, без опыта нескольких прошлых жизней о таком даже заговорить не посмеешь. Автор мыслит поистине масштабно.
— Бесстрашие. Вот она, истинная мудрость. Но многим ли под силу обрести ее? Боюсь, без опыта нескольких прошлых жизней о таком даже заговорить не посмеешь. Автор мыслит поистине масштабно.
Подростки слушали ее разинув рты. Чжан Линь, состоявшая в провинциальном Союзе писателей и руководившая городским методсоветом, действительно обладала тонким литературным чутьем. Ее пламенная речь больше походила на лекцию по литературе, посвященную какому-нибудь классику ушедшей эпохи.
Подростки слушали ее разинув рты. Чжан Линь, состоявшая в провинциальном Союзе писателей и руководившая городским методсоветом, действительно обладала тонким литературным чутьем. Ее пламенная речь больше походила на лекцию по литературе, посвященную какому-нибудь классику ушедшей эпохи.
Если бы Чэн Жань сейчас находился здесь и слышал все это, он наверняка бы пошатнулся от испуга. Тётя Чжан по одним лишь строчкам умудрилась с ювелирной точностью препарировать его душевное состояние. Она уловила даже те скрытые мотивы, что родились в его душе после перерождения. Ей оставалось сделать лишь один шаг, чтобы вслух назвать его пришельцем из будущего.
Если бы Чэн Жань сейчас находился здесь и слышал все это, он наверняка бы пошатнулся от испуга. Тётя Чжан по одним лишь строчкам умудрилась с ювелирной точностью препарировать его душевное состояние. Она уловила даже те скрытые мотивы, что родились в его душе после перерождения. Ей оставалось сделать лишь один шаг, чтобы вслух назвать его пришельцем из будущего.
Культурная преемственность в интеллигентных семьях всегда рождается из таких вот кухонных разговоров и родительского примера. Семью Лю Ин вполне можно было назвать наполовину профессорской.
Культурная преемственность в интеллигентных семьях всегда рождается из таких вот кухонных разговоров и родительского примера. Семью Лю Ин вполне можно было назвать наполовину профессорской.
— Впрочем, это лишь мое скромное мнение, не претендующее на абсолютную истину, — улыбнулась Чжан Линь и обвела взглядом ребят. Ее теплый взгляд остановился на Цзян Хуншао.
— Впрочем, это лишь мое скромное мнение, не претендующее на абсолютную истину, — улыбнулась Чжан Линь и обвела взглядом ребят. Ее теплый взгляд остановился на Цзян Хуншао.
Тёте Чжан с трудом верилось, что обычный школьник способен сотворить подобный шедевр, хотя исключать редкие самородки тоже не следовало. Цзян Хуншао вполне подходила на роль такого гения. Но Чжан Линь знала ее почерк — изящный, летящий, истинно девичий. На листке же красовались твердые, зрелые иероглифы человека с волевым характером и широкой душой. Скорее всего, девушка просто принесла стихотворение из дома, позаимствовав у кого-то из своего высокопоставленного окружения. Что ж, это бы многое объяснило.
Тёте Чжан с трудом верилось, что обычный школьник способен сотворить подобный шедевр, хотя исключать редкие самородки тоже не следовало. Цзян Хуншао вполне подходила на роль такого гения. Но Чжан Линь знала ее почерк — изящный, летящий, истинно девичий. На листке же красовались твердые, зрелые иероглифы человека с волевым характером и широкой душой. Скорее всего, девушка просто принесла стихотворение из дома, позаимствовав у кого-то из своего высокопоставленного окружения. Что ж, это бы многое объяснило.
Отец Лю Ин, Лю Цзюнь, к этому времени закончил разбирать вещи и вошел в комнату. Увидев, что его супруга-поэтесса не на шутку растрогана, он с улыбкой вклинился в разговор:
Отец Лю Ин, Лю Цзюнь, к этому времени закончил разбирать вещи и вошел в комнату. Увидев, что его супруга-поэтесса не на шутку растрогана, он с улыбкой вклинился в разговор:
— Так чье же это творение? Надо же, как за душу берет! Даже нашу маму проняло, а ведь дома она у нас сущий кремень!
— Так чье же это творение? Надо же, как за душу берет! Даже нашу маму проняло, а ведь дома она у нас сущий кремень!
Лю Цзюнь ожидал, что его шутка разрядит обстановку, но никто из ребят даже не улыбнулся. На лицах подростков застыло весьма странное выражение.
Лю Цзюнь ожидал, что его шутка разрядит обстановку, но никто из ребят даже не улыбнулся. На лицах подростков застыло весьма странное выражение.
Лишь спустя пару долгих мгновений его дочь глухо произнесла:
Лишь спустя пару долгих мгновений его дочь глухо произнесла:
— Юй Сяо говорит... что это Чэн Жань написал. Вчера.
— Юй Сяо говорит... что это Чэн Жань написал. Вчера.
На этом вечеринка у Лю Ин и закончилась. Компания поспешила разойтись по домам. Но внезапное явление этого стихотворения оставило глубокий след в душе каждого. Те, кто хорошо знал Чэн Жаня, вроде Яо Бэйбэй, признавали: стихи великолепные, но Чэн Жань их точно украл! Списал откуда-то, не иначе. Неважно у кого — главное, что сам он такое сочинить бы не смог.
На этом вечеринка у Лю Ин и закончилась. Компания поспешила разойтись по домам. Но внезапное явление этого стихотворения оставило глубокий след в душе каждого. Те, кто хорошо знал Чэн Жаня, вроде Яо Бэйбэй, признавали: стихи великолепные, но Чэн Жань их точно украл! Списал откуда-то, не иначе. Неважно у кого — главное, что сам он такое сочинить бы не смог.
Приятель Сунь Цзичао, спортсмен Чжоу Бинь, уходя, зло сплюнул:
Приятель Сунь Цзичао, спортсмен Чжоу Бинь, уходя, зло сплюнул:
— Да ладно вам! Сколько этому Чэн Жаню лет, чтобы рассуждать о свободе и смерти? Ерунда какая-то, а не стихи! Глупость несусветная!
— Да ладно вам! Сколько этому Чэн Жаню лет, чтобы рассуждать о свободе и смерти? Ерунда какая-то, а не стихи! Глупость несусветная!
Слова были грубыми, но многие втайне с ними согласились. Будь автором мужчина средних лет, умудренный опытом, стихотворение звучало бы убедительно. Но из уст вчерашнего мальчишки эти откровения казались фальшивкой.
Слова были грубыми, но многие втайне с ними согласились. Будь автором мужчина средних лет, умудренный опытом, стихотворение звучало бы убедительно. Но из уст вчерашнего мальчишки эти откровения казались фальшивкой.
— Вы на его оценки посмотрите! Откуда у него такой талант? Он по родному языку еле тройку натягивает! Сказки для дураков! — вынесла свой окончательный вердикт Яо Бэйбэй.
— Вы на его оценки посмотрите! Откуда у него такой талант? Он по родному языку еле тройку натягивает! Сказки для дураков! — вынесла свой окончательный вердикт Яо Бэйбэй.
Разочарованные и растерянные, ребята расходились по домам, унося в душе смутное беспокойство.
Разочарованные и растерянные, ребята расходились по домам, унося в душе смутное беспокойство.
По дороге домой Сунь Цзичао и его приятели не проронили ни слова. Лишь на полпути Цзичао вдруг со всей силы пнул подвернувшееся под ноги дерево.
По дороге домой Сунь Цзичао и его приятели не проронили ни слова. Лишь на полпути Цзичао вдруг со всей силы пнул подвернувшееся под ноги дерево.
Чуть позже Лю Ин позвонила Ян Ся, уже вернувшейся к себе:
Чуть позже Лю Ин позвонила Ян Ся, уже вернувшейся к себе:
— А ведь Яо Бэйбэй еще обвиняла тебя в том, что ты списала стихи Сунь Цзичао... Хотя это стихотворение Чэн Жаня в сто раз лучше... Он ведь ушел посреди вечера. Как думаешь, мы с Бэйбэй не слишком палку перегнули?
— А ведь Яо Бэйбэй еще обвиняла тебя в том, что ты списала стихи Сунь Цзичао... Хотя это стихотворение Чэн Жаня в сто раз лучше... Он ведь ушел посреди вечера. Как думаешь, мы с Бэйбэй не слишком палку перегнули?
Повесив трубку, Ян Ся достала из выдвижного ящика стола тот самый розовый блокнот. Открыв чистую страницу, она открутила колпачок перьевой ручки и, восстанавливая в памяти строчку за строчкой, принялась торопливо писать. Закончив, она бережно закрыла тетрадь.
Повесив трубку, Ян Ся достала из выдвижного ящика стола тот самый розовый блокнот. Открыв чистую страницу, она открутила колпачок перьевой ручки и, восстанавливая в памяти строчку за строчкой, принялась торопливо писать. Закончив, она бережно закрыла тетрадь.
Ее взгляд упал на музыкальную шкатулку, стоявшую у самой стены. Это был подарок Чэн Жаня на ее прошлый день рождения. Среди горы нарядных коробок от других гостей этот скромный презент выглядел самым невзрачным, и девочка просто забросила его в дальний угол стола.
Ее взгляд упал на музыкальную шкатулку, стоявшую у самой стены. Это был подарок Чэн Жаня на ее прошлый день рождения. Среди горы нарядных коробок от других гостей этот скромный презент выглядел самым невзрачным, и девочка просто забросила его в дальний угол стола.
Она протянула руку, коснулась пальцем крышки и тут же отдернула ладонь — шкатулка покрылась плотным слоем пыли, к ней не прикасались целую вечность.
Она протянула руку, коснулась пальцем крышки и тут же отдернула ладонь — шкатулка покрылась плотным слоем пыли, к ней не прикасались целую вечность.
Ян Ся задумчиво уставилась на этот забытый подарок.
Ян Ся задумчиво уставилась на этот забытый подарок.
В закрытом правительственном квартале, в глубине двора за аккуратными красными воротцами, спал уютный особняк. Цзян Хуншао вошла в прихожую, разулась и положила на тумбочку связку ключей вместе с книгами, взятыми у Лю Ин.
В закрытом правительственном квартале, в глубине двора за аккуратными красными воротцами, спал уютный особняк. Цзян Хуншао вошла в прихожую, разулась и положила на тумбочку связку ключей вместе с книгами, взятыми у Лю Ин.
В гостиной на диване сидел подтянутый мужчина средних лет. Он оторвался от бумаг, и его глаза со складками на веках сощурились в теплой, чисто отцовской улыбке:
В гостиной на диване сидел подтянутый мужчина средних лет. Он оторвался от бумаг, и его глаза со складками на веках сощурились в теплой, чисто отцовской улыбке:
— Хуншао, вернулась? Проголодалась небось? Давай я тебе лапши сварю, как раз соус мясной приготовил — пальчики оближешь!
— Хуншао, вернулась? Проголодалась небось? Давай я тебе лапши сварю, как раз соус мясной приготовил — пальчики оближешь!
— Фигуру испорчу. Не буду, — отрезала дочь.
— Фигуру испорчу. Не буду, — отрезала дочь.
— Да ну тебя с твоей фигурой! Девочка должна нормально кушать, — проворчал отец. — И что это за дежурная улыбка? Как посидели? Весело было?
— Да ну тебя с твоей фигурой! Девочка должна нормально кушать, — проворчал отец. — И что это за дежурная улыбка? Как посидели? Весело было?
— Нормально.
— Нормально.
— И ничего интересного не случилось?
— И ничего интересного не случилось?
Цзян Хуншао достала из холодильника грушу. Очищая кожуру, она на секунду задумалась, а затем обернулась и покачала головой:
Цзян Хуншао достала из холодильника грушу. Очищая кожуру, она на секунду задумалась, а затем обернулась и покачала головой:
— Нет, ничего особенного.
— Нет, ничего особенного.
— Вот как, — мужчина не стал расспрашивать дальше и снова углубился в изучение служебного документа. — Скоро тебе тетя звонить будет.
— Вот как, — мужчина не стал расспрашивать дальше и снова углубился в изучение служебного документа. — Скоро тебе тетя звонить будет.
— Старшая, средняя или младшая?
— Старшая, средняя или младшая?
Отец шутливо фыркнул:
Отец шутливо фыркнул:
— Разумеется, младшая, она же без твоих рассказов жить не может!
— Разумеется, младшая, она же без твоих рассказов жить не может!
***
***
Съев грушу и приняв ванну, Хуншао поговорила по межгороду с тетушкой. Теперь она сидела на краю постели в уютной пижаме. Влажные черные волосы рассыпались по плечам. Девушка лениво перелистывала тяжелый том «Славы и мечты». В окно лился мягкий серебряный свет, окутывая ее хрупкий силуэт нежным сиянием, подчеркивая белизну кожи.
Съев грушу и приняв ванну, Хуншао поговорила по межгороду с тетушкой. Теперь она сидела на краю постели в уютной пижаме. Влажные черные волосы рассыпались по плечам. Девушка лениво перелистывала тяжелый том «Славы и мечты». В окно лился мягкий серебряный свет, окутывая ее хрупкий силуэт нежным сиянием, подчеркивая белизну кожи.
Когда глаза устали от строчек, она отложила книгу и посмотрела на полную луну за стеклом.
Когда глаза устали от строчек, она отложила книгу и посмотрела на полную луну за стеклом.
Она-то думала, что сегодняшняя встреча окажется лишь очередной скучной и обязательной данью вежливости, каплей в размеренном и предсказуемом течении ее дней. Но сегодняшний вечер оказался подобен камешку, брошенному в тихую гладь пруда — по воде пошли круги.
Она-то думала, что сегодняшняя встреча окажется лишь очередной скучной и обязательной данью вежливости, каплей в размеренном и предсказуемом течении ее дней. Но сегодняшний вечер оказался подобен камешку, брошенному в тихую гладь пруда — по воде пошли круги.
Цзян Хуншао невольно улыбнулась своим мыслям:
Цзян Хуншао невольно улыбнулась своим мыслям:
«Презирая жизнь и смерть... Тоже мне, воришка мушмулы. Что-то я не заметила в тебе бесстрашия, когда мы попались».
«Презирая жизнь и смерть... Тоже мне, воришка мушмулы. Что-то я не заметила в тебе бесстрашия, когда мы попались».

Комментарии

Загрузка...