Проснувшись рано утром, я неподвижно уставился в потолок, совершенно не желая вставать. Изначально я готовился к бессонной войне с мыслями, но в итоге проспал без задних ног до самого рассвета, не видя ни единого сна. Наверное, я уже почти достиг состояния полнейшего пофигизма, усмехнулся я про себя и принялся приводить себя в порядок.
Убрав со стола тонкий лист бумаги, я помрачнел. Пожалуй, некоторые вещи действительно происходят слишком стремительно, и всем нам требуется время, чтобы во всём разобраться.
Вздохнув, я посмотрел на заливающий всё вокруг яркий дневной свет. Раз уж у меня нет никаких планов на будущее, остаётся только плыть по течению. Говорят, храмовая ярмарка в Шаньине открывается каждый год в марте и длится целых сорок пять дней. Она гремит на всю округу, и не побывать там было бы настоящим преступлением против прекрасного времени.
Ярмарка раскинулась вокруг храма Байюньгуань. На внутренней стороне главных ворот красовалось арочное каменное рельефное украшение, в правом нижнем углу которого притаилась фигурка каменной обезьянки. Предание гласило, что если потереть её, это отгонит болезни и злых духов. Год за годом сюда стекались нескончаемые толпы людей, так что обезьянку отполировали до ослепительного блеска — если бы не подсказка стоявшего рядом человека, в ней едва ли удалось бы признать первоначальный облик. Подражая остальным, я протянул руку и погладил гладкую, прохладную поверхность, мысленно нашептывая: раз уж ты и вправду можешь исцелять недуги, пожалуйста, помоги мне избавиться от душевной боли!
Миновав ворота, в первом же дворике я обнаружил каменный мост под названием Вофэн. Под его аркой на шнурке покачивалась огромная медная монета, в центре которой виднелась монета поменьше с выбитыми на ней четырьмя иероглифами: звон монет сулит благодать. Ходили слухи, что если бросить зажатую в руке монетку и попасть в отверстие, то все желания непременно исполнятся. Немало монет со звоном скатывалось под мост. Я даже поцокал языком, раздумывая, не заглянуть ли под арку — а вдруг удастся немного разжиться?
В моей руке осталась последняя монетка. Я уже приготовился сделать бросок, как вдруг сбоку вынырнула чья-то рука и нагло её выхватила. Серьёзно? Грабят среди бела дня из-за одной монетки?!
Вся накопившаяся за последнее время горечь вырвалась наружу в одно мгновение. Поворот, взмах руки, сжатый кулак, удар, сокрушительный выпад — всё слилось в единое целое. Раздался глухой стук, и кулак угодил точно в цель. До моего слуха донеслись жалобные стоны: потерпевший одной рукой зажимал глаз, а второй дрожащим пальцем тыкал в меня, раскачиваясь на ветру, словно осенний листок. Его уцелевший глаз уставился на меня в упор, метая искры гнева. Помилуйте, между прочим, это вы первый на меня напали!
Опомнившись, я огляделся: вокруг нас уже успела собраться толпа зевак. На секунду мне вспомнилось, как в детстве на улицах показывали бродячих циркачей с обезьянками. Я тут же похлопал пострадавшего по плечу и заискивающе заулыбался, объясняя:
— Это мой братец, мы просто дурачимся.
Спустя долгое время зеваки наконец разошлись. Меня кто-то толкнул, я пошатнулся и едва устоял на ногах. Уже собираясь разразиться руганью, я случайно бросил взгляд на физиономию своего знакомца и замер. Вокруг его левого глаза красовался огромный синяк угольно-чёрного цвета, сидевший там как влитой и резко контрастировавший с бледной кожей. Да это же вылитая собачонка из той уморительной истории! Я не выдержал и расхохотался во весь голос, едва не подавившись воздухом. Казалось, каждая наша встреча в памяти неизменно сопровождалась подобными сценками!
Заметив, что огонь в его глазах разгорается всё сильнее, я торопливо сложил руки в поклоне:
— Прошлый раз был неправ, прошу брата Се не держать зла!
Шорох — и веер из слоновой кости с резными спицами резко раскрылся. На фоне роскошных парчовых одежд и нефритового пояса он действительно выглядел истинным красавцем, если, конечно, не принимать во внимание синяк под глазом.
— Брат Е, как тесен мир!
— И не говорите, — с улыбкой отмахнулся я. — Я в последнее время и впрямь исходил немало дорог. Интересно, зачем брат Се пожаловал сюда? Неужели тоже явился на смотрины?
Наслаждаясь тем, как мышцы на его лице непроизвольно подёргиваются, я наблюдал, как Се Цзюньчи явно вымещает накопившуюся злость на своём веере. Тот зашелестел с такой силой, что цвет лица молодого господина наконец немного выровнялся. Одной рукой он указал на табличку с надписью Зал Сюэсу неподалёку:
— Говорят, сегодня здесь проходит Праздник Яньцзю. Не желает ли брат Е взглянуть?
Последовав за Се Цзюньчи, я обнаружил, что в Зале Сюэсу царит невероятное оживление: толпы туристов и паломников шли сплошным потоком. Внутри всё было украшено с величайшей пышностью, но стоило мне увидеть густые клубы жертвенного дыма, как я тут же попятился назад. В обычной жизни я даже в священные тексты заглядывать не любил, а уж заходить внутрь и вовсе казалось кощунством.
Вокруг храмовой ярмарки царила шумная суета. Помимо торговцев всякой всячиной и уличной едой, там танцевали янгэ, ходили на ходулях, показывали танец льва и дракона, катались на сухих лодках, устраивали скачки, стреляли из лука и играли в чупу. Засмотревшись, я принялся от души хлопать в ладоши и подбадривать участников, но в какой-то момент голоса стихли. Окружающие пейзажи расплылись, превратившись в неясные световые пятна. И хотя в ушах по-прежнему грохотали барабаны и гонги, я вдруг перестал слышать абсолютно всё, ощутив пугающую, звенящую тишину вокруг. Раньше я думал, что фразы из книг о том, что чем громче веселье, тем острее одиночество — всего лишь пустые слова. Сегодня же убедился в этом на собственном опыте: стоило лицу, чьё присутствие было так важно, исчезнуть рядом, как всё вокруг мгновенно потеряло всякий смысл.
Кто-то тяжело хлопнул меня по плечу. Резко обернувшись и увидев фигуру на фоне слепящего света, я на миг подумал...
— Держи, — передо мной протянули ярко-красный леденец на палочке.
Я остолбенел и механически взял угощение, наблюдая, как Се Цзюньчи с забавной гримасой откусывает первую ягоду боярышника. Ел он совершенно по-детски: хрустящая сахарная глазурь раскололась и теперь капельками повисла на бамбуковой палочке, переливаясь на свету чистым блеском.
Я откусил большой кусок. Кисло-сладкий вкус заполнил рот, непрерывной волной омывая кончик языка, и странное щемящее чувство в груди словно вмиг растворилось.
— Спасибо тебе, Цзюньчи, — услышал я собственный голос, после чего прямо перед моими глазами возникло донельзя глупое, расплывшееся в улыбке лицо.
— Ли Цин, Ли Цин, Ли Цин...
— Замолчи уже, — не выдержал я.
С момента нашего возвращения с ярмарки прошло уже больше двух часов, а этот тип усердно подражал говорливому попугаю и всё никак не унимался. И ведь угораздило же меня разорить его на ужин в самом лучшем ресторане Шаньиня — теперь даже поесть нормально не дают!
Всунув ему в руки палочки для еды, я кивнул на луну за окном:
— Грех упускать такое роскошное пиршество среди весны, когда нам компанию составляют цветы, река и ясный месяц! Если мы не будем пить за троих, разве это не оскорбление для столь великолепного пейзажа?
— Брат Е дело говорит.
Се Цзюньчи наполнил чашу вином и осушил её до дна.
— Бурлящая вода вместо музыки, лунные тени вместо танца, верный друг рядом в качестве спутника — сколько раз за жизнь выпадает такое счастье?
Сделав вид, что не расслышал этих высокопарных и пресных речей, я прочистил горло:
— С чего это вдруг Цзюньчи занесло в эти края?
— Разве Ли Цин не знает? В Шаньине только что открылся крупнейший магазин шелка. Шелковая лавка Се.
— Опять твоих родителей?
— Моего... отца. Я просто помогаю ему присмотреть за открытием.
— Мм, — кивнул я и, подняв винную чашу, сделал первый глоток.
Видимо, на душе было слишком тяжело, поэтому даже изобилие изысканных блюд на столе потеряло свою прелесть. Чаша сменяла чашу, а я всё пил и пил, не в силах остановиться. В какой именно момент я вырубился, вспомнить уже не удавалось. В памяти отложилось лишь то, как на следующее утро голова раскалывалась от дикой боли. Подперев лоб рукой и собираясь застонать, я вдруг почувствовал, как чьи-то прохладные пальцы принялись массировать мне виски.
Я до смерти испугался, рефлекторно отпрыгнул в сторону и уставился на человека перед собой ясными, удивлёнными глазами.
Протянутая рука застыла в воздухе. На лице того промелькнуло смущение, которое, впрочем, тут же исчезло. Опустив руки вдоль тела, он отвёл взгляд к изголовью кровати:
— Вчера тебя стошнило на одежду, я отдал её в стирку, так что раньше полудня её не принесут. Надень пока мои вещи, они могут оказаться великоваты. А я пойду распоряжусь насчет завтрака.
У дверей раздался тихий звук — это Се Цзюньчи вышел из комнаты.
Внутри меня поднялась волна каких-то неопределённых чувств: лёгкое разочарование и ещё кое-что... Ах, хватит об этом думать! Е Ли Цин, неужели ты забыл собственные слова? Не прошло и суток, как твои мысли снова витают чтó пойми где, и кем после этого нужно быть, чтобы рассуждать о верности до гроба?
Помотав головой и отгоняя эти нелепые, расползавшиеся во все стороны мысли, я перевёл взгляд на аккуратно сложенную у изголовья одежду.
Что значит великоваты? Я качнулся в широких рукавах. Это что, костюм для представлений? Одежда висела на мне бесформенным мешком, грозя в любую секунду соскользнуть с плеч. Пояс, туго затянутый на талии, лишь подчёркивал женственную хрупкость фигуры, а подол волочился по полу, заставляя опасаться каждого шага — того и гляди споткнёшься. При виде такого зрелища мне даже не нужно было смотреться в зеркало: я наверняка был похож на ребёнка, нарядившегося в отцовские вещи.
Услышав звук открывающейся двери, я торопливо обернулся и увидел дымящуюся кукурузную кашу на столе, а рядом — мои любимые хрустальные паровые пельмени. Издав радостный вопль, я бросился к столу, но секунду спустя заметил, как у Се Цзюньчи дёргается уголок глаза и дрожит всё тело. Этот парень что, заболел? — озадаченно подумал я и, проследив за его взглядом, с ужасом оценил собственный внешний вид.
Уголки моих губ изогнулись в лукавой усмешке. Подхватив пиалу с обжигающе горячей кукурузной кашей, я с самым героическим видом посмотрел на Се Цзюньчи:
— Только попробуй хихикнуть, я вылью это тебе прямо на макушку.
Тот замер, с трудом подавляя рвущуюся наружу улыбку. Выражение его лица, полного сдерживаемых слёз умиления, почему-то невероятно подняло мне настроение, и я с чистой совестью набросился на утренний завтрак.
— Завтра я уезжаю, — пробормотал Се Цзюньчи, проглотив паровой пельмень.
— Что?
— Отец говорит, что в Нинъань сейчас неспокойно, велел мне съездить туда и присмотреть за лавкой.
В Нинъань? Вспомнив, что впервые встретил Се Цзюньчи именно в Нинъане, я подумал, что семейный бизнес у них и правда немаленький. Верно, Учитель ведь говорил: если Нефритовое писю попадёт в руки Сюэ Цинмина, император непременно отправит кого-нибудь в Чаочжоу. Если прикинуть время, как раз подходит срок. Неужели?..
— Не знаешь, что там стряслось? — подавшись ближе, с любопытством дознавателя поинтересовался я.
Се Цзюньчи нахмурился, припоминая:
— Вроде бы туда направили какого-то императорского посланника, но точно я не знаю.
Значит, миссия Фу Юньгуя завершена, а Цзинь Хунюй спасен.
Резко схватив Се Цзюньчи за рукав, я самым умоляющим тоном произнёс:
— Возьми меня с собой! Я же говорил, что в Нинъане живёт мой дядя, в прошлый раз мы уже кое в чём разобрались, хочу наведаться туда ещё раз.
Тот долго смотрел на меня, наконец кивнув, но хитрая улыбка, промелькнувшая в уголках его губ, заставила меня зябко ёжиться. Я поспешно отвернулся к источающим аромат блюдам, мысленно переведя дух. Как хорошо всё-таки путешествовать в компании: сэкономлю кучу сил на утомительной дороге в одиночку, а то ведь так можно было растерять все имеющиеся деньги и даже не добраться до места.
Верна древняя мудрость: дома полагаешься на родителей, в дороге — на друзей. Особенно если у этого друга на лбу крупными буквами написано: «Скорее обдири меня как липку».

Комментарии

Загрузка...