В своей прошлой жизни И Цин меньше всего верил в чертовщину и призраков. Но теперь всё изменилось. Ведь если мистику нельзя объяснить с точки зрения логики, то разве его собственное перерождение поддавалось хоть какому-то научному объяснению?
В своей прошлой жизни И Цин меньше всего верил в чертовщину и призраков. Но теперь всё изменилось. Ведь если мистику нельзя объяснить с точки зрения логики, то разве его собственное перерождение поддавалось хоть какому-то научному объяснению?
К счастью, тревога оказалась ложной. Всё-таки за три месяца совместной учёбы и жизни И Цин успел хорошо изучить этот силуэт.
К счастью, тревога оказалась ложной. Всё-таки за три месяца совместной учёбы и жизни И Цин успел хорошо изучить этот силуэт.
Было видно, что на душе у девушки сейчас скребутся кошки. Иначе на его окрик она бы уже давно язвительно огрызнулась, а не сидела молча, затаив дыхание.
Было видно, что на душе у девушки сейчас скребутся кошки. Иначе на его окрик она бы уже давно язвительно огрызнулась, а не сидела молча, затаив дыхание.
И Цин огляделся по сторонам. Ну и ну, далеко же её занесло! Обычно во время вечерних прогулок они так далеко не забредали, а здесь кругом в темноте уже шуршали бесконечные кукурузные поля.
И Цин огляделся по сторонам. Ну и ну, далеко же её занесло! Обычно во время вечерних прогулок они так далеко не забредали, а здесь кругом в темноте уже шуршали бесконечные кукурузные поля.
— Ты это... в порядке?
— Ты это... в порядке?
Чэнь Сяосюй проигнорировала вопрос. Она лишь быстро смахнула слезы, поправила платье и демонстративно отвернулась, пытаясь сохранить привычную холодную величавость.
Чэнь Сяосюй проигнорировала вопрос. Она лишь быстро смахнула слезы, поправила платье и демонстративно отвернулась, пытаясь сохранить привычную холодную величавость.
«Манерная девчонка, ничего не скажешь...»
«Манерная девчонка, ничего не скажешь...»
И Цин порывался было плюнуть на всё и уйти, но бросить её одну не позволяла совесть. До гостевого дома отсюда пилить не меньше семи-восьми километров. Случись что-нибудь с ней в этой глуши посреди ночи — греха не оберёшься.
И Цин порывался было плюнуть на всё и уйти, но бросить её одну не позволяла совесть. До гостевого дома отсюда пилить не меньше семи-восьми километров. Случись что-нибудь с ней в этой глуши посреди ночи — греха не оберёшься.
Пошатываясь в темноте, он подошёл ближе и уселся рядом на траву. Достал сигарету, чиркнул спичкой, но стоило только затянуться, как чья-то ладонь метнулась прямо к его лицу.
Пошатываясь в темноте, он подошёл ближе и уселся рядом на траву. Достал сигарету, чиркнул спичкой, но стоило только затянуться, как чья-то ладонь метнулась прямо к его лицу.
— Твою ж... — И Цин едва успел уклониться. — Ты чего дерёшься?
— Твою ж... — И Цин едва успел уклониться. — Ты чего дерёшься?
— Туши сейчас же!
— Туши сейчас же!
Ну слава богу, раз разговаривает, значит, жить будет.
Ну слава богу, раз разговаривает, значит, жить будет.
Чэнь Сяосюй органически не переносила запах табака. Обычно, если И Цин позволял себе выкурить сигарету, он и близко к ней не подходил.
Чэнь Сяосюй органически не переносила запах табака. Обычно, если И Цин позволял себе выкурить сигарету, он и близко к ней не подходил.
Пришлось послушно загасить окурок. Они снова погрузились в молчание. Странное дело: они уже столько времени общались без обиняков, а тут вдруг повисла неловкая, гнетущая тишина.
Пришлось послушно загасить окурок. Они снова погрузились в молчание. Странное дело: они уже столько времени общались без обиняков, а тут вдруг повисла неловкая, гнетущая тишина.
— Сестра Сяосюй, ну правда, всё нормально?
— Сестра Сяосюй, ну правда, всё нормально?
— А сам как думаешь?
— А сам как думаешь?
И Цин облегчённо перевёл дух. Больше всего он опасался, что она уйдёт в глухую оборону и замолчит. Заговорила — значит, лёд тронулся, и его заготовленные слова поддержки найдут адресата.
И Цин облегчённо перевёл дух. Больше всего он опасался, что она уйдёт в глухую оборону и замолчит. Заговорила — значит, лёд тронулся, и его заготовленные слова поддержки найдут адресата.
— Всё из-за роли изводишь себя?
— Всё из-за роли изводишь себя?
Пожалуй, это было единственным, что действительно могло выбить её из колеи. Чэнь Сяосюй обожала загонять себя в тупик самокопанием. Для человека с таким характером любая осечка на пути к заветной цели — пусть даже сущая мелочь — оборачивалась тяжелейшим ударом по самолюбию.
Пожалуй, это было единственным, что действительно могло выбить её из колеи. Чэнь Сяосюй обожала загонять себя в тупик самокопанием. Для человека с таким характером любая осечка на пути к заветной цели — пусть даже сущая мелочь — оборачивалась тяжелейшим ударом по самолюбию.
На пробы в съёмочную группу «Сна в красном тереме» Чэнь Сяосюй шла с предельно чёткой целью — сыграть Линь Дайюй. Если Дэн Цзе ещё допускала в мыслях какой-то компромисс и присматривала запасные варианты, то Сяосюй пошла ва-банк.
На пробы в съёмочную группу «Сна в красном тереме» Чэнь Сяосюй шла с предельно чёткой целью — сыграть Линь Дайюй. Если Дэн Цзе ещё допускала в мыслях какой-то компромисс и присматривала запасные варианты, то Сяосюй пошла ва-банк.
«Или я играю сестрицу Линь, или уезжаю домой»
«Или я играю сестрицу Линь, или уезжаю домой»
Такая решимость вызывала уважение, но пробиться на эту роль было невероятно трудно.
Такая решимость вызывала уважение, но пробиться на эту роль было невероятно трудно.
Каждый актёр в глубине души мечтал примерить на себя образы Баоюя, Дайюй или Баочай. Это как в «Китайской одиссее» — все спят и видят себя в роли феи Цзыся, и никто не хочет изображать безымянную вошь на шкуре Князя Быка. Но одного «хочу» здесь было мало.
Каждый актёр в глубине души мечтал примерить на себя образы Баоюя, Дайюй или Баочай. Это как в «Китайской одиссее» — все спят и видят себя в роли феи Цзыся, и никто не хочет изображать безымянную вошь на шкуре Князя Быка. Но одного «хочу» здесь было мало.
Конечно, И Цин прекрасно знал, что в будущем Чэнь Сяосюй воплотит канонический образ сестрицы Линь. Для нескольких поколений читателей и зрителей именно её лицо станет олицетворением героини.
Конечно, И Цин прекрасно знал, что в будущем Чэнь Сяосюй воплотит канонический образ сестрицы Линь. Для нескольких поколений читателей и зрителей именно её лицо станет олицетворением героини.
Но в 1984 году до этого было ещё очень далеко.
Но в 1984 году до этого было ещё очень далеко.
Начать хотя бы с внешности: Чэнь Сяосюй явно не числилась в фаворитках. Это потом её утончённый облик назовут эталоном классической красоты, но то будет позже, под влиянием магии экрана. Линь Дайюй же в представлении читателей — само воплощение неземной прелести. Была ли Сяосюй писаной красавицей?
Начать хотя бы с внешности: Чэнь Сяосюй явно не числилась в фаворитках. Это потом её утончённый облик назовут эталоном классической красоты, но то будет позже, под влиянием магии экрана. Линь Дайюй же в представлении читателей — само воплощение неземной прелести. Была ли Сяосюй писаной красавицей?
Объективно говоря, её внешность не ослепляла с первого взгляда.
Объективно говоря, её внешность не ослепляла с первого взгляда.
Если брать чистую эстетику, то соперницы, претендовавшие на ту же роль — Чжан Цзинлинь, Ху Цзэхун и Чжан Лэй, — были куда эффектнее.
Если брать чистую эстетику, то соперницы, претендовавшие на ту же роль — Чжан Цзинлинь, Ху Цзэхун и Чжан Лэй, — были куда эффектнее.
Во-вторых, актёрский опыт. Пусть никто из этой четвёрки не был профессиональным актёром кино, но Ху Цзэхун и Чжан Цзинлинь вышли из традиционного театра. А Чжан Цзинлинь к тому же училась у легендарного мастера пекинской оперы Чжан Цзюньцю. Ей достаточно было просто встать перед камерой, чтобы её выправка и грация затмили Чэнь Сяосюй.
Во-вторых, актёрский опыт. Пусть никто из этой четвёрки не был профессиональным актёром кино, но Ху Цзэхун и Чжан Цзинлинь вышли из традиционного театра. А Чжан Цзинлинь к тому же училась у легендарного мастера пекинской оперы Чжан Цзюньцю. Ей достаточно было просто встать перед камерой, чтобы её выправка и грация затмили Чэнь Сяосюй.
При столь грозных конкурентках у бедной Сяосюй, если рассуждать трезво, не было ни единого козыря.
При столь грозных конкурентках у бедной Сяосюй, если рассуждать трезво, не было ни единого козыря.
И Цин даже растерялся, гадая, какими словами её утешить.
И Цин даже растерялся, гадая, какими словами её утешить.
— Да ничего я не боюсь!
— Да ничего я не боюсь!
Язык у неё, конечно, без костей.
Язык у неё, конечно, без костей.
«Даже Дэн Цзе, женщина пробивная и волевая, сейчас ходила сама не своя от беспокойства. Что уж говорить о нашей штатной язве»
«Даже Дэн Цзе, женщина пробивная и волевая, сейчас ходила сама не своя от беспокойства. Что уж говорить о нашей штатной язве»
— Если дело не в роли, то зачем уходить так далеко? Из-за тебя сейчас все на ушах стоят, рыщут по округе!
— Если дело не в роли, то зачем уходить так далеко? Из-за тебя сейчас все на ушах стоят, рыщут по округе!
— А я вас не просила меня искать! — парировала она. — В комнате душно стало, вот и вышла воздухом подышать. У нас это уже запрещено?
— А я вас не просила меня искать! — парировала она. — В комнате душно стало, вот и вышла воздухом подышать. У нас это уже запрещено?
И как прикажете вести с ней диалог?
И как прикажете вести с ней диалог?
«Если она не уколет собеседника побольнее, у неё, наверное, день пройдёт зря»
«Если она не уколет собеседника побольнее, у неё, наверное, день пройдёт зря»
— Чего притих? — заметив его молчание, Сяосюй наконец сама сделала шаг навстречу.
— Чего притих? — заметив его молчание, Сяосюй наконец сама сделала шаг навстречу.
«Да о чём тут вообще спорить!»
«Да о чём тут вообще спорить!»
— Жду, когда ты выговоришься.
— Жду, когда ты выговоришься.
— А я... я не знаю, что говорить.
— А я... я не знаю, что говорить.
Ну вот, теперь в её голосе хотя бы зазвучали нотки обычной девятнадцатилетней девчонки.
Ну вот, теперь в её голосе хотя бы зазвучали нотки обычной девятнадцатилетней девчонки.
И Цин мысленно вздохнул. Ладно, пора пускать в ход житейскую мудрость.
И Цин мысленно вздохнул. Ладно, пора пускать в ход житейскую мудрость.
— Ни Чжан Цзинлинь, ни Ху Цзэхун на роль Линь Дайюй не подходят.
— Ни Чжан Цзинлинь, ни Ху Цзэхун на роль Линь Дайюй не подходят.
Стоило И Цину это произнести, как Сяосюй резко повернула к нему голову. Несмотря на кромешную тьму, он физически ощутил, с каким горячим предвкушением она ждёт его слов.
Стоило И Цину это произнести, как Сяосюй резко повернула к нему голову. Несмотря на кромешную тьму, он физически ощутил, с каким горячим предвкушением она ждёт его слов.
— Это ещё... с чего ты взял?
— Это ещё... с чего ты взял?
— Они слишком шумные и суетливые. До образа сестрицы Линь им как до луны пешком.
— Они слишком шумные и суетливые. До образа сестрицы Линь им как до луны пешком.
И ведь он не врал. Ху Цзэхун целыми днями тараторила без умолку, так что режиссёр Ван Фулинь уже давно мысленно вычеркнул её из списка претенденток. С Чжан Цзинлинь история была похожая: та любила напустить на себя холодности, но нрав имела взрывной. Если Сяосюй ранила словом изящно и тонко, то Чжан Цзинлинь просто рубила с плеча. Роль гордой служанки Цинвэнь подходила ей идеально, но вот Линь Дайюй...
И ведь он не врал. Ху Цзэхун целыми днями тараторила без умолку, так что режиссёр Ван Фулинь уже давно мысленно вычеркнул её из списка претенденток. С Чжан Цзинлинь история была похожая: та любила напустить на себя холодности, но нрав имела взрывной. Если Сяосюй ранила словом изящно и тонко, то Чжан Цзинлинь просто рубила с плеча. Роль гордой служанки Цинвэнь подходила ей идеально, но вот Линь Дайюй...
Кто-нибудь видел Линь Дайюй, которая упирает руки в бока и кроет всех матом?
Кто-нибудь видел Линь Дайюй, которая упирает руки в бока и кроет всех матом?
На самом деле Чэнь Сяосюй тоже не отличалась кротостью — обожала хитрые проделки, вечно веселилась, но умела виртуозно маскироваться. Перед режиссёром она всегда представала тихой, скромной девочкой.
На самом деле Чэнь Сяосюй тоже не отличалась кротостью — обожала хитрые проделки, вечно веселилась, но умела виртуозно маскироваться. Перед режиссёром она всегда представала тихой, скромной девочкой.
— А как же Чжан Лэй? — спросила Сяосюй. — Все в один голос твердят, что она вылитая Дайюй.
— А как же Чжан Лэй? — спросила Сяосюй. — Все в один голос твердят, что она вылитая Дайюй.
С этим И Цин спорить не стал бы. Чжан Лэй действительно обладала классической грацией, кротким нравом и тихим, чарующим голосом. А в историческом костюме она выглядела просто сказочно — ожившая дева со старинного свитка.
С этим И Цин спорить не стал бы. Чжан Лэй действительно обладала классической грацией, кротким нравом и тихим, чарующим голосом. А в историческом костюме она выглядела просто сказочно — ожившая дева со старинного свитка.
Он помнил, что изначально и Ван Фулинь, и авторитетные специалисты по «Сну в красном тереме» прочили на главную роль именно её.
Он помнил, что изначально и Ван Фулинь, и авторитетные специалисты по «Сну в красном тереме» прочили на главную роль именно её.
Но история распорядилась иначе: Чжан Лэй в итоге осталась ни с чем.
Но история распорядилась иначе: Чжан Лэй в итоге осталась ни с чем.
— Она тоже отпадает, — уверенно произнес И Цин.
— Она тоже отпадает, — уверенно произнес И Цин.
— Это почему ещё?
— Это почему ещё?
И правда, почему?
И правда, почему?
— В образе она выглядит слишком взрослой, даже старит её этот грим.
— В образе она выглядит слишком взрослой, даже старит её этот грим.
Позже это станет официальной версией. Рассказывали, что к концу первого учебного семинара худсовет почти утвердил Чжан Лэй на роль Линь Дайюй, а Чэнь Сяосюй прочили лишь место служанки.
Позже это станет официальной версией. Рассказывали, что к концу первого учебного семинара худсовет почти утвердил Чжан Лэй на роль Линь Дайюй, а Чэнь Сяосюй прочили лишь место служанки.
Но буквально накануне объявления результатов Ван Фулинь, перебирая фотографии, вдруг заметил: в гриме Чжан Лэй выглядит слишком зрелой. На фоне остальных девушек — сестёр Цзя, Баочай и Сяньюнь — она казалась женщиной совсем другого поколения.
Но буквально накануне объявления результатов Ван Фулинь, перебирая фотографии, вдруг заметил: в гриме Чжан Лэй выглядит слишком зрелой. На фоне остальных девушек — сестёр Цзя, Баочай и Сяньюнь — она казалась женщиной совсем другого поколения.
Так роль, которая фактически была в руках Чжан Лэй, неожиданно досталась Чэнь Сяосюй.
Так роль, которая фактически была в руках Чжан Лэй, неожиданно досталась Чэнь Сяосюй.
Впрочем, за этот счастливый билет ей ещё пришлось изрядно потрепать себе нервы.
Впрочем, за этот счастливый билет ей ещё пришлось изрядно потрепать себе нервы.
Известный художник по гриму Ян Шуюнь позже делился воспоминаниями: даже когда Чэнь Сяосюй утвердили на первом этапе, режиссёрская группа не оставляла попыток найти кого-то получше.
Известный художник по гриму Ян Шуюнь позже делился воспоминаниями: даже когда Чэнь Сяосюй утвердили на первом этапе, режиссёрская группа не оставляла попыток найти кого-то получше.
Во время второго курса они даже пригласили на пробы скрипачку из филармонии. И если бы та вскоре экстренно не уехала за рубеж, ещё неизвестно, чьё лицо мы увидели бы на телеэкранах.
Во время второго курса они даже пригласили на пробы скрипачку из филармонии. И если бы та вскоре экстренно не уехала за рубеж, ещё неизвестно, чьё лицо мы увидели бы на телеэкранах.
Всему виной были некоторые изъяны во внешности Сяосюй.
Всему виной были некоторые изъяны во внешности Сяосюй.
В будущем критики напишут, что Чэнь Сяосюй буквально слилась со своим персонажем, наполнив поэзией каждый жест и взгляд. Однако внимательный зритель без труда заметит: актриса почти всегда держит голову чуть склонённой набок и редко смотрит прямо в объектив. И делалось это вовсе не ради пущего изящества кадра.
В будущем критики напишут, что Чэнь Сяосюй буквально слилась со своим персонажем, наполнив поэзией каждый жест и взгляд. Однако внимательный зритель без труда заметит: актриса почти всегда держит голову чуть склонённой набок и редко смотрит прямо в объектив. И делалось это вовсе не ради пущего изящества кадра.
На самом деле три мелких изъяна на лице Чэнь Сяосюй едва не стоили ей этой заветной роли.
На самом деле три мелких изъяна на лице Чэнь Сяосюй едва не стоили ей этой заветной роли.
Во-первых, у Сяосюй был довольно крупный нос. В повседневной жизни это не бросалось в глаза, но объектив камеры безжалостно искажал пропорции. Для утончённой и хрупкой Линь Дайюй массивный нос казался непозволительной деталью, и актрисе даже всерьёз советовали лечь под нож хирурга. К счастью, эту проблему удалось замаскировать с помощью сложного грима.
Во-первых, у Сяосюй был довольно крупный нос. В повседневной жизни это не бросалось в глаза, но объектив камеры безжалостно искажал пропорции. Для утончённой и хрупкой Линь Дайюй массивный нос казался непозволительной деталью, и актрисе даже всерьёз советовали лечь под нож хирурга. К счастью, эту проблему удалось замаскировать с помощью сложного грима.
Но вот со следующими нюансами справиться было сложнее.
Но вот со следующими нюансами справиться было сложнее.
Первый — заметная асимметрия лица. В обычной жизни этого никто не замечал, но на плёнке лицо выглядело как-то неестественно и даже странно.
Первый — заметная асимметрия лица. В обычной жизни этого никто не замечал, но на плёнке лицо выглядело как-то неестественно и даже странно.
Тогда Ван Фулинь нашёл простое и гениальное решение — попросил актрису в кадре слегка склонять голову набок. Никто и представить не мог, что эта вынужденная мера подарит образу Линь Дайюй тот самый неповторимый, щемящий шарм.
Тогда Ван Фулинь нашёл простое и гениальное решение — попросил актрису в кадре слегка склонять голову набок. Никто и представить не мог, что эта вынужденная мера подарит образу Линь Дайюй тот самый неповторимый, щемящий шарм.
Вторым изъяном была улыбка. У Сяосюй были довольно крупные зубы, и при широком смехе обнажались дёсны, что совсем не вязалось с образом благородной девицы из знатного рода.
Вторым изъяном была улыбка. У Сяосюй были довольно крупные зубы, и при широком смехе обнажались дёсны, что совсем не вязалось с образом благородной девицы из знатного рода.
Ван Фулинь и тут нашёл выход — приказал ей во время смеха прикрывать рот ладонью или краем рукава. Это не только решило проблему, но и помогло передать ту самую застенчивую девичью скромность, свойственную её героине.
Ван Фулинь и тут нашёл выход — приказал ей во время смеха прикрывать рот ладонью или краем рукава. Это не только решило проблему, но и помогло передать ту самую застенчивую девичью скромность, свойственную её героине.
Сяосюй звонко прыснула. Наклонив голову, она лукаво взглянула на И Цина.
Сяосюй звонко прыснула. Наклонив голову, она лукаво взглянула на И Цина.
— Если Чжан Лэй узнает, что ты тут про неё наговорил, она тебя на месте придушит.
— Если Чжан Лэй узнает, что ты тут про неё наговорил, она тебя на месте придушит.
Ещё бы. Каким бы ангельским характером ни обладала девушка, задень её внешность — и она вмиг превратится в разъярённую тигрицу.
Ещё бы. Каким бы ангельским характером ни обладала девушка, задень её внешность — и она вмиг превратится в разъярённую тигрицу.
— Так что помалкивай об этом!
— Так что помалкивай об этом!
— Хм! Ладно уж, цени мою доброту. Раз ты не поленился прийти за мной в такую глушь, я тебя не выдам.
— Хм! Ладно уж, цени мою доброту. Раз ты не поленился прийти за мной в такую глушь, я тебя не выдам.
Ну спасибо тебе, благодетельница!
Ну спасибо тебе, благодетельница!
Сяосюй поднялась на ноги и принялась отряхивать штаны от налипшей земли.
Сяосюй поднялась на ноги и принялась отряхивать штаны от налипшей земли.
— Всё, отпустило. Пошли обратно в гостевой дом.
— Всё, отпустило. Пошли обратно в гостевой дом.
И Цин аж застыл на месте. Он ведь ещё даже не успел раскупорить свои запасы душевного тепла, а подопечная уже пришла в норму?
И Цин аж застыл на месте. Он ведь ещё даже не успел раскупорить свои запасы душевного тепла, а подопечная уже пришла в норму?
«Услышала о чужих недостатках — и у неё сразу поднялось настроение. Ну что за характер у этого ребёнка!»
«Услышала о чужих недостатках — и у неё сразу поднялось настроение. Ну что за характер у этого ребёнка!»
Впрочем, ладно, главное — гроза миновала. И Цин и сам понимал, что лекарь человеческих душ из него паршивый.
Впрочем, ладно, главное — гроза миновала. И Цин и сам понимал, что лекарь человеческих душ из него паршивый.
— Ну, пошли.
— Ну, пошли.
Он только повернулся, чтобы сделать шаг, как Сяосюй цепко ухватила его за рукав куртки.
Он только повернулся, чтобы сделать шаг, как Сяосюй цепко ухватила его за рукав куртки.
— Ну чего ещё?
— Ну чего ещё?
Сяосюй выразительно указала пальцем в сторону кукурузного поля.
Сяосюй выразительно указала пальцем в сторону кукурузного поля.
— Хочу кукурузы. Сходи сорви парочку.
— Хочу кукурузы. Сходи сорви парочку.
И Цин прямо-таки опешил от такой наглости.
И Цин прямо-таки опешил от такой наглости.
— Слушай, ты сюда зачем шла? Проветрить голову от мрачных мыслей или устроить налёт на крестьянские угодья?
— Слушай, ты сюда зачем шла? Проветрить голову от мрачных мыслей или устроить налёт на крестьянские угодья?
Сяосюй возражений не принимала. Она с неожиданной силой подтолкнула И Цина в спину и воровато огляделась по сторонам.
Сяосюй возражений не принимала. Она с неожиданной силой подтолкнула И Цина в спину и воровато огляделась по сторонам.
— Давай быстрее, одна нога здесь, другая там! А я пока на стрёме постою.
— Давай быстрее, одна нога здесь, другая там! А я пока на стрёме постою.
«А сама-то почему в кусты не лезешь?»
«А сама-то почему в кусты не лезешь?»
Заниматься воровством ему совсем не улыбалось, но он прекрасно понимал: не уступи он сейчас этой девице, они до утра отсюда не уйдут. Спасала только кромешная тьма. Случись такое днём, поймай их местные крестьяне — позора потом вовек не обернёшься.
Заниматься воровством ему совсем не улыбалось, но он прекрасно понимал: не уступи он сейчас этой девице, они до утра отсюда не уйдут. Спасала только кромешная тьма. Случись такое днём, поймай их местные крестьяне — позора потом вовек не обернёшься.
Не глядя на размер, он наощупь выломал несколько початков, поспешно запихнул их за пазуху, выскочил обратно на дорогу и, схватив Сяосюй за руку, припустил во весь дух. Деревня была совсем близко, в домах у околицы горели тусклые огоньки — кто знает, вдруг хозяин этого поля жил в одном из них.
Не глядя на размер, он наощупь выломал несколько початков, поспешно запихнул их за пазуху, выскочил обратно на дорогу и, схватив Сяосюй за руку, припустил во весь дух. Деревня была совсем близко, в домах у околицы горели тусклые огоньки — кто знает, вдруг хозяин этого поля жил в одном из них.
На полпути они нос к носу столкнулись с Дэн Цзе и остальными ребятами, отправившимися на поиски. Убедившись, что с беглянкой всё в порядке, все облегчённо вздохнули. Расспросами утомлять не стали и дружно зашагали к дому.
На полпути они нос к носу столкнулись с Дэн Цзе и остальными ребятами, отправившимися на поиски. Убедившись, что с беглянкой всё в порядке, все облегчённо вздохнули. Расспросами утомлять не стали и дружно зашагали к дому.
Уже перед входом в гостевой дом И Цин извлёк из-за пазухи «добычу» — початки оказались крошечными и недозрелыми.
Уже перед входом в гостевой дом И Цин извлёк из-за пазухи «добычу» — початки оказались крошечными и недозрелыми.
— Спасибо тебе, — тихо произнесла Сяосюй.
— Спасибо тебе, — тихо произнесла Сяосюй.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...