Цяо Ваньтан решила, что когда речь идёт о её спокойной жизни, молчать и смотреть со стороны больше нельзя.
Цяо Ваньтан решила, что когда речь идёт о её спокойной жизни, молчать и смотреть со стороны больше нельзя.
В тот самый миг, когда Се Юаньчжоу уже открыл рот, чтобы ответить, она легонько нажала на его руку, призывая не горячиться.
В тот самый миг, когда Се Юаньчжоу уже открыл рот, чтобы ответить, она легонько нажала на его руку, призывая не горячиться.
Она подняла голову и с улыбкой посмотрела на свёкра.
Она подняла голову и с улыбкой посмотрела на свёкра.
— Отец, вы правы. То, что старший брат сдаёт экзамены, — дело хорошее. Если он и впрямь добьётся успеха, вся наша семья будет счастлива.
— Отец, вы правы. То, что старший брат сдаёт экзамены, — дело хорошее. Если он и впрямь добьётся успеха, вся наша семья будет счастлива.
При этих словах глаза Се Чаншу и Се Юаньбо загорелись.
При этих словах глаза Се Чаншу и Се Юаньбо загорелись.
Вот уж не ожидали, что в решающий миг Цяо Ваньтан скажет такое. Всё-таки есть у неё дальновидность!
Вот уж не ожидали, что в решающий миг Цяо Ваньтан скажет такое. Всё-таки есть у неё дальновидность!
Но радость длилась не дольше трёх секунд. Цяо Ваньтан переменила тон:
Но радость длилась не дольше трёх секунд. Цяо Ваньтан переменила тон:
— Однако, отец, у меня есть несколько глупых мыслей. Не знаю, стоит ли их высказывать.
— Однако, отец, у меня есть несколько глупых мыслей. Не знаю, стоит ли их высказывать.
Не дожидаясь ответа Се Чаншу, она продолжила:
Не дожидаясь ответа Се Чаншу, она продолжила:
— Если старший брат и впрямь талантлив в учёбе, то пусть докажет это на экзаменах своим умением. А слава, добытая ценой того, что вся семья затягивает пояса и высасывает кровь из родных, — разве это достойная слава?
— Если старший брат и впрямь талантлив в учёбе, то пусть докажет это на экзаменах своим умением. А слава, добытая ценой того, что вся семья затягивает пояса и высасывает кровь из родных, — разве это достойная слава?
Видя, как стремительно меняются лица свёкра и деверя, она усилила напор:
Видя, как стремительно меняются лица свёкра и деверя, она усилила напор:
— Отец, вы подумали о том, что будет, если... если мы все затянем пояса, отдадим последнюю плоть и кровь, а старший брат в конце концов так и не сдаст? Тогда вся наша семья, боюсь, не доживёт до обещанного старшим братом «великого счастья» — нас просто высосут до смерти!
— Отец, вы подумали о том, что будет, если... если мы все затянем пояса, отдадим последнюю плоть и кровь, а старший брат в конце концов так и не сдаст? Тогда вся наша семья, боюсь, не доживёт до обещанного старшим братом «великого счастья» — нас просто высосут до смерти!
Се Чаншу и Се Юаньбо: «!!!»
Се Чаншу и Се Юаньбо: «!!!»
Эта ядовитая баба! Как у неё язык повернулся сказать такое?!
Эта ядовитая баба! Как у неё язык повернулся сказать такое?!
Се Юаньбо словно удавку на шее затянули. Лицо его из синего стало красным, из красного — белым. Он открывал рот, но не мог выдавить ни слова.
Се Юаньбо словно удавку на шее затянули. Лицо его из синего стало красным, из красного — белым. Он открывал рот, но не мог выдавить ни слова.
Слова Цяо Ваньтан хлестали его по лицу, как плетью, разбивая вдребезги всю его учёную спесь и чувство превосходства.
Слова Цяо Ваньтан хлестали его по лицу, как плетью, разбивая вдребезги всю его учёную спесь и чувство превосходства.
Он резко встал, бросил испепеляющий взгляд на Цяо Ваньтан и третьего брата и, хлопнув дверью, вышел вон.
Он резко встал, бросил испепеляющий взгляд на Цяо Ваньтан и третьего брата и, хлопнув дверью, вышел вон.
— Ядовитая баба! Ты... ты посмела так проклинать своего старшего брата?! Какое непочтение и непослушание! — Се Чаншу трясло от гнева, он тыкал пальцем в Цяо Ваньтан и с трудом выдавил это бледное обвинение.
— Ядовитая баба! Ты... ты посмела так проклинать своего старшего брата?! Какое непочтение и непослушание! — Се Чаншу трясло от гнева, он тыкал пальцем в Цяо Ваньтан и с трудом выдавил это бледное обвинение.
Цяо Ваньтан улыбнулась:
Цяо Ваньтан улыбнулась:
— Отец, ну что вы всё «ядовитая баба» да «ядовитая баба»? Я не ворую, не граблю, не высасываю кровь из всей семьи. Чем же я ядовита?
— Отец, ну что вы всё «ядовитая баба» да «ядовитая баба»? Я не ворую, не граблю, не высасываю кровь из всей семьи. Чем же я ядовита?
Се Чаншу: «...»
Се Чаншу: «...»
Что это за невестка такая?!
Что это за невестка такая?!
— Третий сын! — он перевёл гнев на сына. — Полюбуйся на свою драгоценную жену! И это ты называешь мужчиной?! Даже жену приструнить не можешь! Позволяешь ей тут распоясываться, дерзить старшим, позорить наш род Се!
— Третий сын! — он перевёл гнев на сына. — Полюбуйся на свою драгоценную жену! И это ты называешь мужчиной?! Даже жену приструнить не можешь! Позволяешь ей тут распоясываться, дерзить старшим, позорить наш род Се!
Он распалялся всё больше и грозно рявкнул:
Он распалялся всё больше и грозно рявкнул:
— Чего стоишь?! Такая жена, что не чтит свёкра и свекровь, должна быть наказана по семейному уставу! Всыпь ей хорошенько, чтобы знала порядок! Чтобы поняла, что в доме Се она не смеет бунтовать!
— Чего стоишь?! Такая жена, что не чтит свёкра и свекровь, должна быть наказана по семейному уставу! Всыпь ей хорошенько, чтобы знала порядок! Чтобы поняла, что в доме Се она не смеет бунтовать!
Семейный устав?
Семейный устав?
Цяо Ваньтан опешила и чуть не рассмеялась в голос.
Цяо Ваньтан опешила и чуть не рассмеялась в голос.
В доме шаром покати, сегодня едят — завтра не знают что, а у них, оказывается, и семейный устав имеется?
В доме шаром покати, сегодня едят — завтра не знают что, а у них, оказывается, и семейный устав имеется?
Ну-ка, ну-ка, что же это за устав такой?!
Ну-ка, ну-ка, что же это за устав такой?!
Но не успела она съязвить, как Се Юаньчжоу уже не выдержал. Он поднял глаза — взгляд его был холоден как лёд — и отчеканил:
Но не успела она съязвить, как Се Юаньчжоу уже не выдержал. Он поднял глаза — взгляд его был холоден как лёд — и отчеканил:
— Отец, я взял Танъэр в жёны, чтобы жить с ней душа в душу, растить детей. А не для того, чтобы она терпела обиды и уж тем более чтобы её без вины били и мучили!
— Отец, я взял Танъэр в жёны, чтобы жить с ней душа в душу, растить детей. А не для того, чтобы она терпела обиды и уж тем более чтобы её без вины били и мучили!
Эти слова прозвучали крайне резко.
Эти слова прозвучали крайне резко.
За многие годы он вдоволь насмотрелся, как отец помыкает матерью: чуть что не по нему — кричит, бьёт, оскорбляет.
За многие годы он вдоволь насмотрелся, как отец помыкает матерью: чуть что не по нему — кричит, бьёт, оскорбляет.
Мать всю жизнь была робкой и покорной, жила в вечном страхе.
Мать всю жизнь была робкой и покорной, жила в вечном страхе.
В душе он давно дал себе клятву: когда женится и у него будет своя жена, он защитит её от всего и никогда не допустит, чтобы она повторила судьбу его матери!
В душе он давно дал себе клятву: когда женится и у него будет своя жена, он защитит её от всего и никогда не допустит, чтобы она повторила судьбу его матери!
Цяо Ваньтан стояла за широкой и крепкой спиной Се Юаньчжоу, и сердце её дрогнуло.
Цяо Ваньтан стояла за широкой и крепкой спиной Се Юаньчжоу, и сердце её дрогнуло.
В этом мире, где сыновняя почтительность — закон, а власть отца — безгранична, найти мужчину, который ради жены пойдёт на такое и скажет такие слова, — какая это редкость!
В этом мире, где сыновняя почтительность — закон, а власть отца — безгранична, найти мужчину, который ради жены пойдёт на такое и скажет такие слова, — какая это редкость!
Стоявшая рядом госпожа Чжан смотрела, как деверь защищает жену, и в глазах её невольно мелькнула глубокая зависть.
Стоявшая рядом госпожа Чжан смотрела, как деверь защищает жену, и в глазах её невольно мелькнула глубокая зависть.
Сколько лет она замужем! Муж её, Се Юаньмин, человек честный и спокойный, никогда её не бил и не ругал. Но если бы свёкор устроил такую выволочку, как сегодня, он ни за что не посмел бы, подобно деверю, выступить вперёд и замолвить за неё хоть слово.
Сколько лет она замужем! Муж её, Се Юаньмин, человек честный и спокойный, никогда её не бил и не ругал. Но если бы свёкор устроил такую выволочку, как сегодня, он ни за что не посмел бы, подобно деверю, выступить вперёд и замолвить за неё хоть слово.
Она невольно прижала к себе Доуяр, и в душе её шевельнулась неизъяснимая горечь.
Она невольно прижала к себе Доуяр, и в душе её шевельнулась неизъяснимая горечь.
Се Чаншу от слов сына едва не задохнулся.
Се Чаншу от слов сына едва не задохнулся.
Он не верил собственным ушам.
Он не верил собственным ушам.
Этот всегда молчаливый, даже угрюмый третий сын посмел так открыто, так дерзко пойти против него ради какой-то женщины?!
Этот всегда молчаливый, даже угрюмый третий сын посмел так открыто, так дерзко пойти против него ради какой-то женщины?!
— Да ты... ты взбунтовался! В доме бунт! — Се Чаншу трясло, он тыкал дрожащим пальцем в Се Юаньчжоу.
— Да ты... ты взбунтовался! В доме бунт! — Се Чаншу трясло, он тыкал дрожащим пальцем в Се Юаньчжоу.
Потом перевёл взгляд на стоявшую за ним невозмутимую Цяо Ваньтан, и ему показалось, что все внутренности скрутило узлом.
Потом перевёл взгляд на стоявшую за ним невозмутимую Цяо Ваньтан, и ему показалось, что все внутренности скрутило узлом.
С этим третьим сыном, который вдруг стал непробиваемым, он ничего не мог поделать. Вся злоба искала выхода.
С этим третьим сыном, который вдруг стал непробиваемым, он ничего не мог поделать. Вся злоба искала выхода.
И он привычно обратился к стоявшей в стороне госпоже Чжоу:
И он привычно обратился к стоявшей в стороне госпоже Чжоу:
— Смотри, смотри! Вот какого сыночка ты вырастила! — он орал на неё, брызжа слюной: — Отцу перечить смеет, ради бабы на семейный устав плюёт! Никудышная ты, как ты сына воспитывала? На что ты вообще годишься!
— Смотри, смотри! Вот какого сыночка ты вырастила! — он орал на неё, брызжа слюной: — Отцу перечить смеет, ради бабы на семейный устав плюёт! Никудышная ты, как ты сына воспитывала? На что ты вообще годишься!
Госпожа Чжоу сжалась под его криком, лицо её побелело как бумага, в глазах застыл ужас.
Госпожа Чжоу сжалась под его криком, лицо её побелело как бумага, в глазах застыл ужас.
Она боялась, что малейшая оплошность приведёт к побоям. Она давно привыкла молчать в такие минуты и одна принимать на себя мужнину ярость.
Она боялась, что малейшая оплошность приведёт к побоям. Она давно привыкла молчать в такие минуты и одна принимать на себя мужнину ярость.
Глядя на перепуганную и беспомощную свекровь и на отвратительную картину того, как свёкор вымещает зло на слабых, Цяо Ваньтан уже не могла сдерживать закипавший внутри гнев.
Глядя на перепуганную и беспомощную свекровь и на отвратительную картину того, как свёкор вымещает зло на слабых, Цяо Ваньтан уже не могла сдерживать закипавший внутри гнев.
Она тихо выступила на полшага из-за спины Се Юаньчжоу и без тени страха взглянула на Се Чаншу. В голосе её звучала насмешка:
Она тихо выступила на полшага из-за спины Се Юаньчжоу и без тени страха взглянула на Се Чаншу. В голосе её звучала насмешка:
— Отец, а ведь ваши слова, простите, не очень-то справедливы. Старшего брата ведь тоже матушка вырастила. Выходит, вы и старшего брата считаете никудышным?
— Отец, а ведь ваши слова, простите, не очень-то справедливы. Старшего брата ведь тоже матушка вырастила. Выходит, вы и старшего брата считаете никудышным?
— Да ты... — у Се Чаншу потемнело в глазах, дыхание перехватило.
— Да ты... — у Се Чаншу потемнело в глазах, дыхание перехватило.
Он почувствовал острую боль в груди и едва не рухнул на месте. В конце концов он лишь злобно зыркнул на третьего сына, махнул рукавом и удалился.
Он почувствовал острую боль в груди и едва не рухнул на месте. В конце концов он лишь злобно зыркнул на третьего сына, махнул рукавом и удалился.
В главной зале снова повисла тишина.
В главной зале снова повисла тишина.
Обе золовки одновременно посмотрели на третью невестку с глубоким восхищением и благодарностью в глазах.
Обе золовки одновременно посмотрели на третью невестку с глубоким восхищением и благодарностью в глазах.
Се Юаньчжоу глядел в ту сторону, куда ушёл отец, нахмурившись.
Се Юаньчжоу глядел в ту сторону, куда ушёл отец, нахмурившись.
Потом перевёл взгляд на стоявшую рядом Цяо Ваньтан, и в глазах его отразилось сложное чувство.
Потом перевёл взгляд на стоявшую рядом Цяо Ваньтан, и в глазах его отразилось сложное чувство.
Сегодня он защитил её, не дал наказать по семейному уставу. Но всё же втянул её в эту бурю, заставил лицом к лицу встретить гнев и уродство отца.
Сегодня он защитил её, не дал наказать по семейному уставу. Но всё же втянул её в эту бурю, заставил лицом к лицу встретить гнев и уродство отца.
***
***
Вечером, лёжа на кане, Се Юаньчжоу долго не мог уснуть.
Вечером, лёжа на кане, Се Юаньчжоу долго не мог уснуть.
Рядом слышалось лёгкое дыхание.
Рядом слышалось лёгкое дыхание.
Наконец в темноте раздался его низкий, хрипловатый голос, полный раскаяния:
Наконец в темноте раздался его низкий, хрипловатый голос, полный раскаяния:
— Танъэр, прости... Сегодня тебе снова пришлось терпеть обиду.
— Танъэр, прости... Сегодня тебе снова пришлось терпеть обиду.
Цяо Ваньтан тоже не спала.
Цяо Ваньтан тоже не спала.
Услышав это, она повернулась к нему лицом.
Услышав это, она повернулась к нему лицом.
В слабом лунном свете из окна было видно, как напряжён его чётко очерченный профиль.
В слабом лунном свете из окна было видно, как напряжён его чётко очерченный профиль.
Она мягко сказала:
Она мягко сказала:
— Разве я не говорила? Когда ты так меня защищаешь, я ни капли не чувствую обиды.
— Разве я не говорила? Когда ты так меня защищаешь, я ни капли не чувствую обиды.
Это были искренние слова.
Это были искренние слова.
Се Юаньчжоу ощутил в груди целую бурю чувств.
Се Юаньчжоу ощутил в груди целую бурю чувств.
Танъэр так добра к нему, значит, он и подавно не должен позволять её обижать!
Танъэр так добра к нему, значит, он и подавно не должен позволять её обижать!
Прошло много времени, и он снова заговорил. Голос его звучал глухо и решительно:
Прошло много времени, и он снова заговорил. Голос его звучал глухо и решительно:
— Завтра я пойду и всё выскажу отцу прямо. Свадьба старшего брата — только по самому скромному счёту!
— Завтра я пойду и всё выскажу отцу прямо. Свадьба старшего брата — только по самому скромному счёту!
Обе они — невестки семьи Се.
Обе они — невестки семьи Се.
С какой стати жена старшего брата должна быть дороже, чем Танъэр?
С какой стати жена старшего брата должна быть дороже, чем Танъэр?

Комментарии

Загрузка...