Ночь уже вступила в свои права, но в канцелярии рейхсканцлера по-прежнему горел свет.
─ Честно говоря, ─ Шлиффен откинулся на спинку стула, сложив руки на животе, ─ мне кажется, этот малый чертовски интересен.
Эйзенбах бросил на него короткий взгляд, ничего не отвечая и ожидая, когда тот продолжит.
─ Ну… красноречие у него что надо. Умеет зажигать толпу, произносить речи – прямо вылитый ты в молодости.
Эйзенбах на это лишь хмыкнул: ─ Уж в моей-то молодости хватало ума не тыкать в какого-нибудь начальника пальцем со словами, что он старый ублюдок.
─ Да у тебя просто возможности не было, а подвернусь она – наверняка выразился бы еще круче, ─ не церемонясь, парировал Шлиффен, после чего сменил тему.
─ И все же… интересно, чего он стоит на деле. Одно дело – язык подвешен, и совсем другое – реальные способности. Это, знаешь ли, две большие разницы.
Эйзенбах отпил из чашки, немного подумал и ответил:
─ Хм… вряд ли этот человек совсем безнадежен. Раз уж он выдал такой перформанс перед публикой, значит, за душой у него не просто пустозвонство. Вопрос лишь в том, каков его реальный вес.
Его взгляд упал на лежавшую на столе копию брошюры «Тотальная война Германии», и он добавил:
─ Статья – еще не всё, и спор на площади – тоже не всё. Настоящую цену человека видно лишь в деле.
Шлиффен кивнул, а затем неторопливо произнес: ─ Ну вот ты и подумал немного. Наверняка же появились какие-то новые мысли и соображения?
Эйзенбах поднял глаза: ─ Ты о чем именно?
─ Как думаешь, откуда он вообще взялся? Кайзер тайком взрастил нового человека, или же парень – просто рупор, а настоящий автор сидит где-то в тени?
─ Больше похоже на первое.
─ Вот как?
─ Его статья и то, что он сегодня выдал в Генеральном штабе… это не смахивает на заученные по чужой бумажке слова.
─ Слишком много импровизации на ходу, слишком быстро реагирует на перемены. Такое впопыхах не вызубришь.
─ А главное – его понимание военного дела, знание истории, владение деталями. Никакой нанятый литератор не смог бы выдать за него такой багаж.
─ Так что, полагаю, у него за душой что-то есть. А вот откуда у него всё это… тут уж черт его знает.
Выслушав его, Шлиффен медленно кивнул: ─ Я тоже склоняюсь к первой версии. И это к лучшему.
Эйзенбах покосился на него.
─ Во всяком случае, лучше, чем если бы Виктория всем заправляла и дальше. То, что кайзер смог обойти ее, найти собственный голос и вырастить свою команду – это всяко лучше, чем наше вечное подвешенное состояние…
─ В конце концов, кайзеру не с руки открыто выражать свои взгляды, мы сами толком не знаем, как нам действовать, а преданность юнкеров уже не гарантировать прежним авторитетом…
Эйзенбах тихонько хмыкнул.
─ И то верно, это к лучшему… Парень что надо, вполне годный инструмент. Я вот думаю, какую бы ему должность формальную придумать… Чем раньше привяжем его к себе, тем выше будут дивиденды в будущем…
─ Хм… задачка и впрямь нетривиальная… Пожалуй, место советника подошло бы идеально. Придворный советник служит двору, правительственный – правительству, это открывает столько дверей… да и привычному делу его вполне отвечает…
В этот момент в дверь кабинета постучали.
─ Войдите.
Слуга приоткрыл дверь, держа в руках конверт, подошел к столу и почтительно склонился: ─ Ваша светлость, это доставлено из Городского дворца в Берлине.
Эйзенбах чуть приподнял брови и протянул руку за конвертом.
На конверте каллиграфическим почерком было выведено: «Лично в руки рейхсканцлеру Эйзенбаху фон Штрайну». В правом нижнем углу красовался тисленый золотой герб вместо обратного адреса.
Он вскрыл конверт, вытащил сложенный лист бумаги и развернул его.
Шлиффен с любопытством наблюдал за его лицом: ─ Кто пишет?
Эйзенбах не ответил; его глаза быстро скользили по строчкам, после чего он вдруг тихо усмехнулся и протянул бумагу собеседнику: ─ Сам глянь.
Шлиффен взял письмо и опустил взгляд.
Почерк на листе был аккуратным и твердым, формулировки – лаконичными и четкими, без лишней придворной шелухи.
Сначала шла благодарность за сегодняшний прием в Генеральном штабе, а затем – сразу к делу.
К письму прилагался документ под заглавием «Несколько дополнительных пояснений и замыслов по реализации концепции тотальной войны».
Взгляд Шлиффена задержался на заголовке, после чего он заскользил дальше.
Основной текст состоял из трех частей.
В первой части шло дальнейшее развитие идей тотальной войны – прежние тезисы были сведены в более стройную систему, подкрепленную новыми примерами и цифрами.
Во второй излагались предварительные наброски путей ее практического воплощения: перестройка мобилизационной системы, наращивание резервов стратегического сырья, оптимизация железнодорожных перевозок и прочие конкретные меры.
Третья часть содержала ссылки на реальные исторические прецеденты, включая примеры из прошлых кампаний и геополитический анализ…
Шлиффен читал быстро, цепляясь глазами за ключевые места, кое-где задерживаясь на мгновение, хмурясь в раздумьях, и снова двигаясь дальше.
Прошло около четверти часа, прежде чем Шлиффен отложил исписанные листы на стол и поднял голову.
─ Довольно сырое сращивание теории с практикой, но выглядит вполне цельно…
Эйзенбах опустил чашку: ─ Как думаешь, к чему он это?
─ Думаю… он демонстрирует свои возможности.
─ Сегодня в Генеральном штабе его видели все, но запомнили в основном его язык, а не стратегический ум.
─ Он умеет спорить, умеет зажигать толпу, умеет выкручиваться на ходу – это всё прекрасные качества, но тем, кто принимает реальные решения, этого мало.
─ Ему нужно доказать, что он не просто говорун. Что он способен выдавать конкретный продукт, предлагать работающие схемы и подтверждать ораторский дар железной логикой на бумаге.
─ Эта пояснительная записка как раз для того и написана…
Эйзенбах слегка кивнул: ─ А еще?
─ А еще… ─ взгляд Шлиффена упал на самый конец письма, где располагалась короткая постскриптумная приписка, написанная прямо, без обиняков.
«Кроме того, обретение официального статуса при правительстве облегчит в дальнейшем контакты с такими концернами, как Крупп и Rheinmetall, а также поможет согласовать и внедрить на практике предлагаемые меры. Убедительно прошу господина рейхсканцлера рассмотреть эту возможность».
─ И вот это… в самом конце… не слишком ли… прямолинейно?
Услышав это, Эйзенбах тихо рассмеялся.
─ Отнюдь. Он потому и говорит прямо, что знает: нам чужды всякие обиняки.
─ Мы ведь только что обсуждали идею пристроить его на какую-нибудь синекуру, и он сам до этого додумался. Он понимает, что для нас он – чистый лист бумаги, и что мы собираемся им воспользоваться, так что и скрывать ему нечего.
─ Перед умными людьми ложь и недомолвки не имеют смысла – они лишь портят впечатление. Куда лучше сразу зарекомендовать себя человеком прямым и деловым. Этот ход… чертовски умен.
Шлиффен дослушал и кивнул:
─ Что ж, этот малый… и впрямь забавен.
Он поднялся, аккуратно вернул письмо на стол, поправил полу мундира и коротко кивнул Эйзенбаху:
─ Поздно уже, я пожалуй домой. Читай на здоровье.
Эйзенбах тоже встал и кивнул в ответ: ─ Доброй ночи.
Когда Шлиффен ушел, в кабинете воцарилась тишина.
Эйзенбах оглядел комнату – вокруг ни души… Взгляд его наконец уперся в запертый на ключ винный шкаф в углу.
Он поколебался пару секунд.
Доктор говорил, что у него в последнее время барахлит давление и спиртное противопоказано.
Жена тоже строго-настрого наказывала: если еще раз учует хоть запах виски, пусть даже не смеет возвращаться домой…
Эйзенбах полагал, что все эти запреты – чистой воды перестраховка. В его-то годы у кого не бывает мелких болячек?
К тому же, после стольких треволнений за день он вполне заслужил пропустить стаканчик для расслабления, разве нет?
Он подошел к шкафу, снял с пояса ключик, вставил в замочную скважину и повернул.
Язычок замка щелкнул, дверца подалась. Скользнув взглядом по шеренге бутылок, он протянул руку и извлек оттуда припасенный на особый случай черный вишневый бренди из Шварцвальда.
Его подарил старый друг, и бутылка еще не откупоривалась. Едва он поставил ее на стол и потянулся за рюмкой…
Тюк. Дверь приоткрылась.
Эйзенбах замер на полудвижении. Рука его зависла в воздухе, после чего он сделал вид, будто просто потянулся поправить стоявший на шкафу глобус.
─ Мм? Кто тут?
─ Папа, ты еще не спишь?
Напряженные плечи Эйзенбаха мгновенно расслабились.
Он оставил в покое глобус, повернулся, и вся его солидная канцелярская маска слетела с лица в одно мгновение:
─ Элика? Ты чего это не спишь в такую пору?
Младшая дочь приоткрыла дверь и шагнула в комнату. На ней было уютное домашнее платье теплого коричневого оттенка, на плечи накинута кашемировая шаль, а длинные золотистые волосы были небрежно заплетены в косу, падающую на плечо.
Ей исполнилось девятнадцать, она была младшей из четырех детей Эйзенбаха и единственной дочерью.
Из трех сыновей старшие двое звезд с неба не хватавали, но отличались исполнительностью и покладистостью: оба исправно служили – один в армии, другой в ведомстве, и хотя великих побед не ласкали, но и бед не натворили, так что за них душа была спокойна.
А вот третий… этот поганый сорванец с малых лет вел себя черти как, сущий ублюдок…
Другое дело Элика – ласковая, послушная с пеленок, никогда не доставлявшая хлопот, она была главной радостью его закатных лет.
─ Папа, мне не спится, ─ Элика подошла к дивану, опустилась на него и подперла подбородок руками. ─ Я сегодня… видела одного человека.
Эйзенбах устроился в кресле за письменным столом и с неподдельным интересом посмотрел на дочь: ─ Ого? И что же за человек лишил сна мою маленькую Элику?
─ Оратор! Такой… мм… настоящий человек вдохновения, от которого искры летят!
Брови Эйзенбаха чуть приподнялись.
─ Мы с Кларой и остальными девочками последовали в город по магазинам, пили травяной чай, как вдруг улочку напротив запрудила огромная толпа. Похоже, там шла какая-то уличная дискуссия, нам стало любопытно, и мы остановились на краешке послушать.
─ И что дальше?
─ А потом я услышала его речь. Он стоял на возвышении перед тысячной толпой, его многие поддерживали, но находились и те, кто тут же пытался возражать. А он парировал наотмашь так, что оппоненты просто теряли дар речи.
─ Потом даже военные явились, но он и ухом не вел. Хотя против него ополчились всерьез, он отбивался от всех нападок легко и непринужденно.
─ Папа, ты ведь рассказывал мне, как в молодости громил оппонентов на заседаниях рейхстага, один против десятка недоброжелателей, и глазом не моргнув. Я раньше с трудом могла себе это представить. Но сегодня я увидела это воочию. Именно так всё и выглядит.
Эйзенбах на секунду остолбенел, а сердце его наполнилось теплом.
В юности у него и впрямь были такие звездные часы, и то, что его любимая дочка наконец-то поверила, будто его рассказы о славном прошлом – не просто стариковские россказни, доставило ему как отцу неизъяснимое удовольствие.
─ Ах, Элика, отец вовсе не хвастался. Всё так и было, ни единого слова лжи, можешь хоть у матери спросить.
─ Я и не сомневаюсь, папа, ─ с улыбкой отозвалась Элика. ─ Просто раньше мне казалось, что это было так давно, что в это трудно поверить.
─ Но когда я увидела этого человека сегодня, до меня вдруг дошло: неужели и впрямь можно вот так стоять перед людьми и силой слова заставлять их менять мнение, вести за собой целые толпы?
Эйзенбах откинулся на спинку кресла, переполненный самым лучшим расположением духа. Ему выпала редкая возможность погреться в лучах былой славы перед дочерью, и он решил продолжить разговор:
─ Ну, оратор этот возбуждает мое любопытство. Из какого он юнкерского рода? Что-то в Берлине в последнее время не слышно было о масштабных диспутах.
Элика покачала головой: ─ Да нет, это не официальная сцена. Обычная улица, он выступал, стоя на каком-то деревянном ящике.
Эйзенбах слегка нахмурился: ─ На улице? Редкое зрелище. В нынешние времена за такие выступления живо схватят как за бунт. И чей же он отпрыск? Из каких фамилий отец? Может, я знаю.
Элика потупилась, принявшись крутить бахрому на шали, и голос ее стал тише: ─ Э-э… кажется… он вовсе не из юнкеров.
─ Не из юнкеров? Так, может, сын депутата? Или чей-то университетский профессорский сынок?
─ Тоже нет…
Любопытство Эйзенбаха разгорелось не на шутку: ─ Тогда как же его зовут? Людей, способных так выступать в Берлине, по пальцам пересчитать, авось я слышал это имя.
Элика подняла голову, виновато и смущенно улыбаясь: ─ Его зовут Клод Бауэр.
В кабинете повисла тишина… Улыбка на лице Эйзенбаха застыла, ему показалось, будто ему за шиворот вылили ушат ледяной воды…
─ … Кого?
─ Клода Бауэра, ─ повторила Элика, совершенно не заметив перемены в лице отца. ─ Папа, ты разве не знаешь его? Он, кажется, объявился в Берлине совсем недавно, но он такой невероятный! Тебе непременно стоит с ним познакомиться…
─ Кхе-кхе-кхе. ─ Эйзенбах зашелся неожиданным кашлем, схватил со стола стакан и сделал огромный глоток, чтобы хоть как-то скрыть свое исказившееся лицо.
─ Папа, ты в порядке?─ Всё в порядке… пустяки… подавился… ─ Эйзенбах опустил стакан, промокнул уголки рта платком и шумно выдохнул, возвращая голосу ровное звучание.
─ Ну так вот… Элика, этот твой Клод Бауэр… он действительно… хм… мне знаком. Парень в последнее время пошумел в столице.
─ Правда? Вы знакомы? ─ глаза Элики засияли. ─ Тогда ты не мог бы пригласить его в гости? Я так хочу послушать его вблизи…
─ Видишь ли… он сейчас занят. Ужасно занят. К тому же человек он… скажем так… сложный, и ты же знаешь, отцу не пристало звать кого попало… тут же полезут всякие нелепые домыслы…
─ Ох… ─ плечики Элики разочарованно опустились, но она тут же ободрилась: ─ Ну ладно тогда. Ты тоже ложись пораньше, папа, не перетруждайся.
Она поднялась, подошла к отцу, легко коснулась губами его щеки и порхнула к выходу из кабинета.
Дверь за ней тихо затворилась.
Эйзенбах остался сидеть за столом в полном одиночестве, а улыбка с его лица сползала постепенно, дюйм за дюймом.
Он уставился на закрытую створку двери, молчаливо глядя перед собой долгие-долгие секунды.
Затем медленно повернул голову и перевел взгляд на ту самую так и не распечатанную бутылку шварцвальдского вишневого бренди.
Он взял бутылку, скрутил пробку и щедро плеснул себе до краев.
Клод Бауэр… чтоб тебя, старый мерзавец!
Ладно, раз такое дело – грех не выпить…
[Примечание: Данный сюжетный эпизод служит исключительно для истязания бедного рейхсканцлера и создания комических ситуаций на радость читателям; в дальнейшем никаких иных романтических линий, кроме как с самим кайзером, у персонажа не предвидится.]

Комментарии

Загрузка...