Эту прекрасную тайну прошу тебя: позволь мне побыть с ней наедине ещё немного.
В тот день после полудня Дин Дун, дремавшая во время дневного сна, вдруг получила звонок с незнакомого номера. Раздался неожиданно хриплый голос Шэн Куана, которого она так долго не слышала:
— Дин Дун!
— Брат Куан! — Дин Дун вмиг проснулась и, кубарем скатившись с кровати, села. — Ты где? Почему от тебя столько времени не было никаких вестей?
— Дин Дун, послушай меня, у меня есть всего минута на разговор. Сейчас я нахожусь в Чанхэском изоляторе временного содержания, завтра выкрои времени и приезжай, мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Очень важное, я не хочу садиться в тюрьму, Дин Дун, ты обязательно должна мне помочь!
— Найди мне адвоката, меня подставили, Дин Дун, поверь мне, я не могу просто так сидеть сложа руки и ждать участи...
услышав голос Шэн Куана спустя столько времени, Дин Дун почувствовала лишь чужеродность, но раз уж он попал в беду, она была обязана помочь ему — в конце концов, он был тем человеком, с которым она собиралась провести вторую половину своей жизни.
На следующее утро, когда Дин Дун уже собралась выходить из дома, она с неожиданным удивлением обнаружила Цинь Юаня, сидевшего у обеденного стола. Она, собиравшаяся умчаться в спешке, вдруг замерла на месте, испуганно глядя на него, словно пугливая птица.
Она не забывала, что Цинь Юань запрещал ей уходить из дома за его спиной. Они только что спорили на этот счёт, и их отношения упали почти до точки замерзания.
Мужчина с изящной осанкой за обеденным столом лишь поднял на неё взгляд и, с бесстрастным лицом отпив глоток кофе, бросил:
— Что? Собираешься уходить?
— Можно мне отлучиться ненадолго? У меня есть кое-какие дела, я сразу же вернусь. Правда, обещаю, — в умоляющем голосе Дин Дун звучала робкая просьба.
— Какие дела? — Цинь Юань снова отхлебнул кофе, не отрывая внимания от Уолл-стрит джорнал в своих руках.
Дин Дун замялась, инстинктивно отказываясь говорить правду:
— Просто кое-какие личные дела, правда, пустяки.
— Личные дела? — Цинь Юань закрыл газету, а в его пренебрежительном взгляде промелькнуло любопытство. — Мне вот интересно, какие это у тебя могут быть личные дела, о которых я не знаю.
Лицо Дин Дун побледнело, а в глазах мелькнула искра упрямства:
— Простите, у каждого есть личное пространство, о котором нельзя рассказывать другим.
Атмосфера в гостиной накалилась до предела.
Цинь Юань подошёл ближе, и исходившая от него мощная аура заставила Дин Дун неосознанно сделать два шага назад. В этом неравном противостоянии у неё не было ни шанса на победу.
Но она всё равно хотела попытаться.
Она изо всех сил задрала голову, смело глядя прямо в острые глаза Цинь Юаня. Её хрупкое, но в то же время грозное и бесстрашное выражение лица было таково, что в этот момент Дин Дун почти жаждала, чтобы гнев Цинь Юаня уничтожил её и положил конец этим мучениям.
Цинь Юань посмотрел на неё:
— К кому идёшь?
Дин Дун отвернулась, отказываясь смотреть на него:
— Я же сказала, к кому идти — это моя свобода и моё личное дело.
Вспомнив о подозрениях Цинь Юаня, она всё же уступила самую малость:
— Во всяком случае, я не пойду к тому, кого ты ненавидишь.
Широко известного Чжоу Цзинсюаня она уже точно не стала бы навещать.
— Людей, которых я ненавижу, много. Ты можешь поручиться, что не встретишься ни с кем из них? — Цинь Юань наступал шаг за шагом, но тон его оставался мягким и убеждающим. — Если ты скажешь мне, возможно, я и соглашусь. Мне нужно, чтобы ты отчитывалась о своих передвижениях, понимаешь?
Дин Дун с некоторым сомнением посмотрела на него, её выражение лица явно выдавало колебания.
Цинь Юань был мастером переговоров и, конечно же, не упустил мимолётного замешательства Дин Дун, поэтому добавил тяжёлую артиллерию:
— Ты ведь сейчас живёшь в моём доме, позволь мне хотя бы знать, что, уходя, ты не навлечёшь на меня каких-нибудь неприятностей, верно?
— Я... — Дин Дун в конце концов капитулировала. — Моего жениха закрыли в полиции, я хочу навестить его и посмотреть, смогу ли чем-то помочь.
Произнося это перед Цинь Юанем, она опустила голову и теребила лямку рюкзака, чувствуя себя донельзя униженной.
— Исключено! — донесся до её слуха безжалостный окрик Цинь Юаня. — Не смей идти!
Она резко подняла голову:
— Почему?
— Сказал нельзя, значит, нельзя! — Цинь Юань полностью потерял терпение, снова превратившись из угрюмого джентльмена в тирана, который жестоко правил своей территорией и не допускал ничьего неповиновения или предательства.
— Да это же незаконное лишение свободы! — Дин Дун была вне себя от гнева, в этот момент она окончательно отбросила все страхи. — Позвольте мне напомнить: я не ваша заключенная, и у вас нет права отнимать у меня свободу видеться с тем, с кем я хочу! Это мой жених, он нуждается в помощи, и если только вы не убьете меня, я сегодня же отсюда уйду!
— Смеешь! — Цинь Юань смотрел на нее так, будто готов был испепелить взглядом.
— Ради любимого человека мне ничего не страшно! — сурово ответила Дин Дун, и ее обычно покорное личико выглядело потрясающе красивым от гнева.
— Веришь ли ты, что я могу сделать так, будто он просидит в тюрьме до конца своих дней! — Цинь Юань опасно надвинулся на нее, а его змеиный взгляд был как никогда зловещ.
— Подлец! — у Дин Дун сузились зрачки, а внутри закипело чувство, готовое вырваться из груди, от былого здравомыслия не осталось и следа. — Твоя собственная личная жизнь не удалась, и ты не можешь видеть, как чужая любовь заканчивается счастливо!
Она наконец сорвалась на крик:
— Тебе нужно не то, чтобы я записала эту историю, тебе нужно обратиться к психиатру!
Она зашагала вперед, обходя его, и с решительным выражением лица направилась к выходу. При мысле о жестоких словах Цинь Юаня ее била дрожь; дойдя до двери, она остановилась, оглянулась и со злостью вырвалось из нее:
— Наверное, уход Сяо Янбао от тебя стал для него новым рождением.
Затем она распахнула дверь и бросилась навстречу солнечному свету на улице.
Дин Дун встретилась с Шэн Куаном в следственном изоляторе. Мужчина, прихрамывая, приблизился к ней. Не видевшись два месяца, он, будучи в расцвете сил, приобрел старческие черты; его некогда свободные и бунтарские длинные волосы были сбриты под ноль. Тюремный быт заставил его немного располнеть, а та аура творческой одаренности, что прежде казалась Дин Дун столь притягательной, в одно мгновение испарилась из-за короткой стрижки. Лишившись этих внешних атрибутов, Дин Дун словно бы только сейчас разглядела, насколько зауряден выбранный ею когда-то мужчина.
Весь его прежний боевой дух испарился. Глядя, как он медленно приближается в кандалах, Дин Дун поняла, что вместе с ним исчезли и те причины, по которым она так упорно любила его.
Все эти причины этот опустившийся мужчина уничтожил собственными руками.
Шэн Куан, судя по всему, даже не заметил смятения Дин Дун. Обрадовавшись при виде нее, он тут же перевел разговор на самую важную проблему и понизил голос:
— Дин Дун, ты должна мне верить, меня подставили! Кто-то втайне строит мне козни. Хотя я действительно рисовал подделки, их количество совсем не такое огромное, о каком говорят полицейские, меня подставил мастер своего дела! Если подобные обвинения подтвердятся, меня ждет официальное обвинение и долгий тюремный срок! Дин Дун, ты должна меня спасти, ты просто обязана меня спасти, никто больше мне не верит, и все, на кого я могу рассчитывать — это только ты.
— Правда, только на тебя! — в глазах Шэн Куана промелькнуло безумие. — Обещаю, как только я выйду, мы сразу же поженимся, я буду к тебе добр! Я буду заботиться о тебе всю жизнь, только помоги мне пережить это испытание!
Дин Дун молчала. Слышать подобные любовные признания, смахивающие на сделку, в такой обстановке и в такой момент — от этого ей делалось только тошно.
Она сломя голову, не боясь испортить отношения с Цинь Юанем, примчалась к Шэн Куану совсем не для того, чтобы услышать столь леденящие душу слова. Она понимала, что Шэн Куан в тюрьме охвачен паникой, но прощать его так просто она не собиралась, даже если ему удастся благополучно выкрутиться.
Она намеревалась установить для него испытательный срок, а уже потом хорошенько подумать, стоит ли доверять этому человеку всю свою жизнь.
Выйдя из изолятора, она долго стояла на улице. Неизвестно когда снова заморосил мелкий дождь. Подставляя себя каплям словно в каком-то самобичевании, она чувствовала себя бездомной.
Она никак не могла заставить себя вернуться в тот дом у моря — она порвала с хозяином этого дома, и у нее больше не было причин туда возвращаться. Но здравый смысл подсказывал, что возвращаться придется: там оставался Маймай, несчастный ребенок, которого она не могла просто так бросить. И даже если она решит уйти, то должна забрать его с собой.
Поэтому она села на автобус, идущий обратно к побережью.
Дожди в эту пору года всегда такие обильные, и мелкая морось незаметно перешла в затяжной ливень. Зонта у Дин Дун не было, и, видя, что дождь не собирается прекращаться, ей оставалось лишь топнуть ной и броситься в самую бурю.
Пробежав пару шагов сквозь дождевую завесу, она вдруг резко остановилась, словно испугавшись чего-то, когда увидела на противоположной стороне дороги мужчину под зонтом.
Думая, что у нее рябит в глазах, она с испугом смахнула дождевые капли с лица. Открыв глаза снова, она увидела, что замерший в дождливой дымке словно изваяние мужчина никуда не исчез. Вот так, разделенные проезжей частью, он с такой тоскливой безмолвной скорбью смотрел в ее сторону.
Мир в это мгновение тоже замер в тишине. В глазах этого человека она увидела бескрайнюю пустоту, и эта пустота всколыхнула что-то в самом уголке ее души, причиняя такую боль, что невозможно было вздохнуть.
Она так и стояла под дождем, ошеломленно глядя на противоположную сторону, пока не увидела, как Цинь Юань быстрым шагом направился к ней. В ее голове внезапно промелькнул отрывочный образ: точно такой же проливной дождь, суетливые и беспорядочные шаги, вода капает по молодому лицу Цинь Юаня, над головой — синий плащ, и его голос прямо возле уха:
— Холодно, малышка?
Холодно, как же холодно!
Она попыталась продолжить эту картину, но та внезапно оборвалась. В ушах стоял лишь оглушительный грохот дождя, а на нее обрушилась бесконечная, сокрушительная головная боль. Дин Дун издала пронзительный, душу раздирающий вокрик:
— А!
Ее голова будто раскололась, казалось, что какой-то демон безжалостно разрывает и крушит ее изнутри. Она обхватила голову руками, испытывая такую невыносимую боль, что подумала, будто сейчас умрет.
Сквозь затуманенное дождем зрение она увидела, как тот человек выронил зонт и безумно бросился к ней, а затем мир погрузился во тьму и тишину, и она потеряла сознание.
Снова долгий и изнурительный сон. Во сне кто-то крепко держал ее за руку, и они бежали сломя голову, казалось, до самых краев света. Там простиралась лишь бесплодная пустыня Гоби, но он говорил:
— Малышка, мы можем начать здесь всё сначала.
Мы же черт побери посреди пустыни, с помощью чего тут начинать? И как вообще начать?
Спрашивала она себя во сне снова и снова, пока наконец не пробудилась в изнурительном полубреду. Проснувшись, она вся была в холодном поту, будто пережила небывалую пытку.
Снова белая больничная палата, свежие цветы на тумбочке все так же источали манящий аромат. В комнате никого не было. Удивленная тем, что за столь короткий срок она попадает в больницу уже во второй раз, Дин Дун невольно усмехнулась собственной хрупкости.
К счастью, на сей раз состояние оказалось лучше предыдущего: хоть тело и было вялым и слабым, она всё же кое-как смогла встать с кровати. Дверь приоткрылась, и у входа кто-то разговаривал. Инстинктивно она двинулась на звук.
До ее слуха донесся низкий голос Цинь Юаня:
— Раз так, пожалуйста, сделайте ей подробное медицинское обследование, особенно головы, мне нужно знать результаты немедленно.
— Нет, мне не нужно, я абсолютно здорова! — слабо вклинившись в разговор, запротестовала Дин Дун.
У входа, помимо Цинь Юаня, стояли Цзян Хайлань и еще какой-то мужчина средних лет в белом халате. Услышав ее голос, все трое разом обернулись.
Цинь Юань посмотрел на нее с нахмуренными бронями, в его взгляде читалось легкое беспокойство. У Дин Дун даже возникло иллюзорное ощущение, будто он за нее переживает.
Мысленно усмехнувшись и тут же отбросив эту нелепую мысль, она тихо произнесла:
— Я просто попала под дождь. С головой у меня всё в порядке.
Ее отказ тут же вызвал недовольство Цинь Юаня:
— Ты обязана пройти обследование. Ты живешь в моем доме, и я должен знать, что ты здорова и у тебя нет всякой дряни.
Дин Дун опустила голову, ее голос прозвучал тише комариного писка:
— Тогда выгоните меня.
Атмосфера в коридоре вмиг стала пугающе тихой.
Дин Дун в тревожном ожидании замерла в предвкушении собственного приговора, но эта ее роль покорной рабыни не дождалась кровавой кары грозного тирана. Потому что он ушел: после сказанных ею слов он с потемневшим лицом развернулся и ушел молча, и когда она снова подняла голову, все, что он ей оставил — это удаляющуюся прямо и горделиво прямую спину.
Гордую и одинокую.
Она до боли прикусила губу, провожая его взглядом, и в ней с новой силой вспыхнуло желание умереть прямо сейчас. Она не понимала, что с ней такое, почему сегодня она дошла до того, что говорила страшные вещи без разбору. Все ее слова превратились в жестокий клинок, направленный на него же и ранящий ее саму.
Она была уверена, что его сердце кровоточит, но почему-то у нее самой, сказавшей всё это, не было никакого злорадного облегчения — лишь тяжесть, от которой не хватало воздуха.
Дин Дун мысленно возвращалась к образу Цинь Юаня под дождем и не заметила, как к ней подошла Цзян Хайлань. Та хлопнула ее по плечу, широко и лучезарно улыбнувшись:
— А я и не знала, что ты, кролик, такая дерзкая! Сестрица прямо зауважала тебя.
— Сестрица Лань, хватит надо мной смеяться, — уныло ответила Дин Дун, возвращаясь к кровати и присаживаясь на край. Ей вовсе не хотелось признаваться, что ее довел до ручки сам Цинь Юань: этот мужчина — прирожденный тиран-контролер, и сопротивляться ему было лишь вынужденной мерой.
— Кто сказал, что я смеюсь? Сестрица искренне тобой восхищается. Такой неприступный мужик, как Цинь Юань, а ты парой легких фраз умудрилась вогнать его в такое внутреннее кровотечение, что его аж на рвоту потянуло, и теперь черт пойми куда ушел зализывать раны, — Цзян Хайлань лукаво подмигнула ей. — Дин Дун, ты у нас та еще штучка.
С кислым выражением лица Дин Дун воззрилась на сыпавшую колкостями Цзян Хайлань. Ей вовсе не улыбалась перспектива быть какой-то особенной: она и так уже несколько раз перешла границы дозволенного Цинь Юаню, да еще и наговорила в порыве гнева столько обидных слов — оставалось только бояться, что он ей этого так просто не простит.
Цинь Юань, казалось, обладал немалым влиянием в преступных кругах, и от этой мысли на душе у Дин Дун стало тяжело.
Цзян Хайлань изящно опустилась на стул и как бы невзначай поинтересовалась:
— Кстати, а что с тобой тогда приключилось? С чего это ты вдруг упала в обморок?
Дин Дун небрежно усмехнулась:
— Это я сама виновата: только выписалась из больницы и тут же попала под дождь. Наверное, прошлая простуда еще не до конца прошла, вот голова снова и заболела.
Она вдруг смутилась и принялась теребить пальцы:
— Проблему... доставила вам.
Особенно ему.
Цзян Хайлань буднично и легко протянула «о-о», а ее лицо, обращенное к окну, выглядело явно рассеянным. Но когда она повернулась обратно, на ней снова заиграло то ленивое и обольстительное выражение. Подперев щеку рукой, она с живым интересом спросила:
— Дин Дун, гляжу на тебя — вроде такая простофиля, а часом, не отбивала ли ты себе голову раньше?
Подобный обидный и оскорбительный вопрос, сорванный с несерьезных губ Цзян Хайлань, почему-то совершенно не вызвал у Дин Дун злости. Видимо, она уже давно привыкла к ее «американскому сарказму», и потому лишь неловко улыбнулась в ответ:
— Насчет того, что с головой плохо — это правда. В прошлом я попадала в автокатастрофу, но я почти ничего не помню, это было очень давно.
— Из-за того, что голова плохо соображает, учеба мне тоже давалась с трудом. Как только вижу страницы сплошного текста, сразу начинает болеть голова, и сидеть на месте не могу, я сама от себя из-за этого устала.
Незаметно для себя Дин Дун раскрыла душу Цзян Хайлань, поведав о душевных терзаниях и беспомощности, что преследовали ее долгие годы. Поскольку она была неспособна к умственной работе, ей приходилось браться за физический труд. После выпуска из школы они с однокурсниками торговали вразнос на улице, она работала продавцом в торговом центре и даже успела побыть гидом.
Цзян Хайлань быстро все поняла:
— Так вот почему ты подалась в папарацци?
Дин Дун кивнула, вся переполненная тревоги:
— Поэтому я так боялась не справиться с заданием господина Цинь, но... но у меня не хватало смелости заговорить об этом, я боялась, что он подумает, будто я ищу отговорки... Он и так проявил милосердие... а я не могу выполнить даже такое простое поручение...
По мере того как она говорила, глаза ее влажнели. В мыслях крутилось лишь то, что ей непременно нужно перед ним извиниться, сказать тысячу «простите», и стоило ей вспомнить о нем, как сердце охватывало чувство тревоги.
На следующий день Дин Дун всё же неохотно подчинилась врачам и прошла компьютерную томографию головного мозга. Лежа на кушетке и наблюдая, как холодный прибор сканирует ее голову, она на мгновение почувствовала ужас: после той аварии, стершей из памяти все воспоминания, она так и не могла осилить ни одной цельной статьи, словно в ее голове поселился ненавидящий учебу демон, и однажды этот демон мог довести ее до смерти.
Этот страх перед внезапной смертью в ту секунду разросся до невероятных масштабов, губы Дин Дун побелели. Она думала о том, что совершила слишком много ошибок, и тягостно, секунда за секундой, ждала окончания процедуры. В ее голове билось лишь одно желание — пойти к тому человеку и попросить прощения, обязательно попросить прощения!
Она знала, что прямо сейчас Цинь Юань стоял у дверей рентгенологического кабинета. Перед тем как медсестра ввезла ее в кресле-коляске в кабинет, она повернула голову и увидела его в самом конце коридора — он провожал ее взглядом.
Разве он не трудоголик? Почему он не поехал на работу в офис, а вместо этого объявился здесь?... Неужели из-за нее?
И почему он выглядит таким погруженным в свои мысли?
В сердце Дин Дун зародились сомнения: с одной стороны, предположение, что «Цинь Юань пришел сюда специально ради нее», казалось смехотворным, а с другой — она отчетливо понимала: пришел он или нет, она всё равно задолжала ему извинения.
Чувство вины еще никогда не было столь сильным, а желание извиниться — столь жгучим. Настолько жгучим, что ждать больше нельзя было ни секунды: каждая лишняя секунда казалась пыткой.
Когда обследование закончилось, Дин Дун вскочила на ноги и в белой больничной пижаме стремглав бросилась наружу.
В том самом месте коридора его уже не было.
Среди суеты снующих туда-сюда людей в больнице она не могла отыскать этого выдающегося мужчину. Озираясь по сторонам с потерянным видом, она стояла на месте, словно не замечая никого вокруг, как вдруг в следующую секунду ее сердце екнуло, она резко обернулась и внезапно встретилась взглядом с парой глубоких глаз.

Комментарии

Загрузка...