Против течения/Лёгкий аромат орхидеи — Глава 200 читать онлайн

Цзыдай, с улыбкой на лице, хлопотала вокруг — поднесла Линь Цзиньлоу чай, принялась переставлять блюда с фруктами и сладостями, приговаривая:

— Госпоже осталось прочесть ещё два круга, сейчас закончит. Господин, прошу вас, потерпите чуть-чуть.

Линь Цзиньлоу даже не взглянул на неё. Он привлёк к себе Линь Цзинюаня, небрежно перебирал волосы младшего брата и сказал, обращаясь к Сянлань:

— Я собирался заглянуть к тебе пораньше, да задержался у дедушки — кланялся ему и толковал о домашних делах. Я так долго отсутствовал не только по службе — надо было и семейные хлопоты уладить. За второго брата уже просватали невесту, теперь пора и за третьего брата с третьей сестрой браться. Дедушка присмотрел внучку Ли Вэйэня, правого заместителя Министерства финансов; её отец служит помощником наместника в Чжэцзяне. Я управился с делами и вместе с дядей отправился свататься. А третья сестрица прислала мне письмо, просила тайком взглянуть на её будущего мужа — если, мол, окажется уродом, чтобы я немедленно расторг помолвку.

Он наклонился к Сянлань и, усмехнувшись, шепнул:

— Угадай, каков он собой?

Сянлань и впрямь стало любопытно; она моргнула и не удержалась:

— Ну и как же он выглядит?

Линь Цзиньлоу указал пальцем на свою щёку:

— Поцелуй — скажу.

Она не ожидала, что он станет шутить с ней на глазах у всех, и на миг оторопела. Но тут Линь Цзинюань обхватил брата за шею и звонко чмокнул его в щёку, после чего заторопил:

— Поцеловал! Поцеловал! Ну давай, рассказывай, какой он, жених третьей сестрички?

Линь Цзиньлоу остолбенел. Все в комнате, прикрывая рты, тихонько хихикали. Он шлёпнул мальчика пониже спины и, смеясь, выругался:

— Щенок, у тебя ещё пушок не вырос, а ты уже лезешь, куда не просят! — С этими словами он подхватил его на руки и отдал кормилице, велев увести.

Линь Цзинюань хотел было вырваться, но, увидев, что старший брат нахмурился, мигом втянул голову в плечи и смирился.

Цзыдай, хотя и держала на лице улыбку, чувствовала себя не в своей тарелке. Линь Цзиньлоу даже не взглянул на неё. Теперь в комнате остались только они трое; он перебирал разбросанные на столе листки с письменами, неторопливо переговариваясь с Сянлань, — впрочем, больше говорил он сам, а Сянлань лишь изредка отвечала. Цзыдай чувствовала себя лишней и хотела уже уйти, но ей было жаль упустить такой случай. Она приблизилась, пододвинула к нему тарелку с изящными сладостями и мягко произнесла:

— Это сегодня утром испекли — лепёшки со льдом. Не угодно ли господину отведать? Госпоже очень понравились.

Сянлань видела, как улыбается Цзыдай, — лицо её цвело, словно персик, глаза лучились влажным блеском, она вся обратилась в ожидание, глядя на Линь Цзиньлоу, и в этом взгляде была и страсть, и девичья робость. На ней была тёплая рубашка нежно-розового цвета, расшитая золотыми узорами, и юбка из тонкой алой шёлковой материи; короткого жакета она не надела — боялась, что полнит, — и от этого ещё явственней выпирала её высокая, полная грудь. Ею она и правда могла гордиться.. Даже Сянлань подумала, что среди служанок в покоях госпожи Цинь она — первейшая красавица. Она перевела взгляд на Линь Цзиньлоу и увидела, что он тоже смотрит на грудь Цзыдай. Внутри у неё похолодело. «И надо же было мне, — подумала она с горечью, — хоть на миг вообразить, что этот человек вступится за меня! Следовало помнить, что Линь Цзиньлоу — похотливый гуляка. В вопросах женских прелестей он ненасытен. Нрав его жесток, лицо бесстрастно, а сердце беспощадно: заведёт новую — и старая ему что ветер в степи. Теперь, видно, настал черёд этой пышногрудой Цзыдай. Хорошо, если он просто не станет меня унижать, а уж справедливости от него ждать — смешно».

Она потихоньку отодвинулась подальше от Линь Цзиньлоу. Слушая завывания унылого осеннего ветра за окном, она ещё острее почувствовала своё одиночество и беззащитность в огромном доме семьи Линь.

Но тут же она решительно подавила в себе эти жалобные мысли. С усмешкой над самой собой она подумала: «Я живу здесь, словно плавучая ряска, уже не первый день. К чему эти пустые вздохи? В конце концов, этим дням когда-нибудь придёт конец».

Линь Цзиньлоу ещё несколько секунд смотрел на грудь Цзыдай, а затем поднял взгляд выше. Он увидел её кожу, белую как застывший жир, и чёрные волосы, уложенные тонкими прядями, подобно крыльям цикады: «В этой девчонке что-то есть.. Сиськи — что надо, задница пышная... Да вот беда: больно уж она вертлявая, все хитрости у неё на лице написаны. Таких дурочек, что мнят себя до крайности умными, я терпеть не могу. А то, пожалуй, ради матушки можно было бы и взять её».

Цзыдай, заметив, что Линь Цзиньлоу разглядывает её, возликовала в душе. Пусть сейчас у него в милости Чэнь Сянлань, но Линь Цзиньлоу всегда был слаб до женских прелестей; она, конечно, уступала Сянлань в красоте, но всё-таки тоже была девушкой видной. Если уж ей посчастливится услужить самому господину, то, при молчаливом согласии госпожи Цинь и поддержке её тётки, место инянь-наложницы у неё в кармане. А когда она родит господину наследника — тогда и вовсе заживёт в почёте и довольстве, ни в чём не зная нужды. Эти мечты придали ей храбрости, и она, не обращая внимания на присутствие Сянлань, придвинулась ближе, протянула руку, и принялась снимать с Линь Цзиньлоу сапоги, приговаривая мягким голосом:

— Госпожа ещё не скоро придёт. Позвольте-ка я помогу вам разуться, прилягте, отдохните.. Я хорошо умею разминать ноги — когда госпожа устаёт, всегда меня зовёт. А вы, господин, день-деньской в хлопотах, всё о доме печётесь, — мы, слуги, видим это и сердцем страдаем за вас.. Но раньше не было у меня возможности отблагодарить. Позвольте рабыне хоть теперь проявить своё усердие.

Сянлань, слушая эту речь, невольно подумала, что сегодня она воочию наблюдает такое искусство, которому не перестаёшь дивиться. Раньше она считала Хуамэй непревзойдённой в умении угождать и льстить, но теперь поняла: Цзыдай — не меньшая мастерица, а в наглости и слащавости даже превосходит ту. Таких слов сама Сянлань, сколько ни ломай голову, ни за что бы не придумала. А мужчинам, как известно, подобная лесть приятнее всего, и Линь Цзиньлоу позволил Цзыдай снять с него сапоги, и положить ноги на её колени; она принялась неторопливо разминать их — то легонько, то с нажимом.

Цзыдай, видя, что господин, прикрыв глаза, принимает её услуги, осмелела ещё больше и проворковала:

— А вот вечером, когда господин попарит ноги, я могу размять их как следует, так что всё тело отдохнёт, уж я постараюсь...

Сянлань, видя, как на лице Цзыдай играет едва заметный вызывающий румянец, а слова её струятся мягко, с тайным обещанием, почувствовала себя лишней — сидит здесь, и только мешает. Она потупилась, делая вид, что её здесь нет, и слушала, как Цзыдай воркует с Линь Цзиньлоу, стараясь завязать разговор. Но тот лишь лежал, прикрыв глаза, на расшитых подушках.

Вдруг Цзыдай окликнула её:

— Сестрица Сянлань.

Сянлань подняла голову.

Цзыдай, улыбаясь, сказал:

— Не сочти за труд, принеси таз горячей воды: после того как я разомну господину ноги, нужно будет их попарить. И ещё чашку чаю мне подай, — что-то горло пересохло.

Сянлань остолбенела. Она взглянула на Линь Цзиньлоу — глаза его были по-прежнему закрыты.

Цзыдай, сияя улыбкой, продолжала:

— Я же занята — господину ноги разминаю, не могу отлучиться. А ты полдня за письмом просидела — пора и размяться. К тому же ты ведь тоже прислуживаешь господину, нечего тут разыгрывать из себя госпожу.

Цзыдай всегда говорила так: слова её были колкими, но с лица не сходила улыбка, голос струился мягко, так что обидная речь звучала с невинным простодушием, и если бы Сянлань вздумала возражать, то выглядела бы мелочной и обидчивой. Сянлань, уже не раз испытавшая это в покоях госпожи Цинь, знала, что Цзыдай нарочно выводит её из себя, и каждый раз сдерживалась, стиснув зубы. Служанки и няньки, видевшие это, жалели Сянлань, но, не желая ссориться с няней Хань и её роднёй, предпочитали молчать. Лишь Люйлань да ещё немногие из тех, кто держался стороны няньки У, нет-нет да и осаживали Цзыдай, но та сразу притворялась глухой.

Сянлань уже успела успокоиться и, услышав слова Цзыдай, собралась было встать и идти за водой. Цзыдай торжествовала: во-первых, она хотела проверить, так ли уж сильна благосклонность господина к Сянлань, а во-вторых — утереть той нос перед самим Линь Цзиньлоу. Принести воды для ног — ещё куда ни шло, но главное — подать чай самой Цзыдай, да на виду у всех! Пусть все эти бабы, что смотрят на неё свысока, увидят, как она, Цзыдай, распоряжается Сянлань. Пусть знают: как бы та ни была красива и проворна, перед Цзыдай ей не устоять!

Но едва Сянлань приподнялась, как Линь Цзиньлоу схватил её за руку и, приоткрыв глаза, негромко сказал:

— Сиди.

И, повысив голос, крикнул:

— Эй, кто-нибудь! Принесите горячей воды.

В тот же миг Люйлань внесла таз с водой. Линь Цзиньлоу велел поставить его на кан и, обратившись к Сянлань, сказал:

— Снимай носки.

Сянлань остолбенела:

— А?

— Что «А»? Языка не понимаешь, что ли? А я ещё тебя хвалил: дескать, не дура.

— Я не хочу... Да что вы.. Что вы такое удумали?!

Сянлань попыталась вырваться, но Линь Цзиньлоу уже схватил её за щиколотку, стянул шёлковый носок и погрузил её маленькую ножку, белую, как фарфор, в воду. Сянлань залилась краской до корней волос и изо всех сил стукнула его кулаком по плечу. Линь Цзиньлоу, усмехнувшись, сказал:

— Вот так и бей.. Бей ещё сильнее — мне даже приятно будет.

Он подержал её ноги в воде и наконец отпустил. Сянлань тотчас отдёрнула ногу, даже не вытерев её, и поспешно спрятала под юбку.

В традиционном китайском обществе обнажённая женская нога (особенно ступня) была интимной, эротически заряженной и социально недопустимой для посторонних частью тела. Показ ступни приравнивался к демонстрации обнаженной груди или ягодиц в европейской культуре — это было бесстыдством, нарушением приличий и вызовом нормам.

Линь Цзиньлоу же указал на медный таз и сказал, обращаясь к Цзыдай:

— Пей.

Улыбка на лице Цзыдай мигом застыла.

Линь Цзиньлоу усмехнулся холодно:

— Ты же только что сказала, что пить хочешь. Вот, господин тебя водой угощает. Что ж не пьёшь?

Когда Линь Цзиньлоу мрачнел лицом, мало кто находил в себе смелость не дрогнуть.

Цзыдай, глядя на его потемневший лик, поспешно соскользнула с кана и попятилась, продолжая изображать улыбку, но голос её предательски дрогнул:

— Господин... господин изволит шутить...

— А с чего ты взяла, что я шучу? — И, не дав ей договорить, он отвесил ей звонкую пощёчину. — Я думал, у тебя глаза есть, чтобы видеть, кто здесь господин, а кто слуга. Ты посмела приказывать моей женщине! Распустилась до того, что и меры не знаешь! Так я тебе сейчас покажу, где твоё место!

От этой пощёчины у Цзыдай в глазах потемнело, слёзы хлынули ручьём. Обида и гнев душили её, она рухнула на колени и разрыдалась.

Линь Цзиньлоу холодно спросил:

— Сознаёшь свою вину?

Цзыдай, вся в слезах, закусила губу и молчала.

Он повторил:

— Я спрашиваю: сознаёшь?

Тогда она, всхлипывая, пролепетала:

— Виновата... Прошу господина, смилуйтесь надо мной.

Линь Цзиньлоу указал на таз:

— Либо ты выпьешь два глотка из этого таза, и я забуду о случившемся, либо собирай свои пожитки и убирайся вон из усадьбы.

Цзыдай разрыдалась ещё сильнее, но, стоя на коленях у кана, дрожащими руками поднесла таз к губам и сделала глоток — однако тут же её вырвало, и она запачкала весь пол.

Линь Цзиньлоу с отвращением отступил на шаг и произнёс ледяным тоном:

— Ещё раз посмеешь помыкать теми, кто при мне, — заставлю тебя съесть всё, что ты сейчас наблевала.

С этими словами он отдёрнул занавеску и направился к выходу, но вдруг остановился, обернулся и, увидев, что Сянлань всё ещё сидит на кане в оцепенении, рявкнул:

— Ты чего уставилась? Или не видишь, что твой господин уходит?

Сянлань втянула голову в плечи, поспешно натянула носок, туфельку и выбежала следом за Линь Цзиньлоу. За дверями уже толпилось множество служанок — они слышали, что творится в комнате, но не смели заглянуть внутрь.

Линь Цзиньлоу отправился к госпоже Цинь, а Сянлань велел возвращаться в павильон Чжичунь.

***

Утро выдалось слишком бурное, и Сянлань всё ещё не могла прийти в себя. Вернувшись, она улеглась на постель и уставилась в потолок, на вышитых птиц и цветы. Немного погодя перевернулась на бок и уткнулась лицом в стену. Этот неожиданный поступок Линь Цзиньлоу застал её врасплох. На душе было странно: и какая-то радость, и лёгкое разочарование. Если бы он взял к себе Цзыдай, её собственные планы покинуть дом, пожалуй, осуществились бы гораздо легче.

Она лежала, предаваясь беспорядочным мыслям, как вдруг почувствовала, что её обхватили за талию. Вздрогнув от неожиданности, Сянлань обернулась и увидела Линь Цзиньлоу — он уже стоял рядом и, обняв её, поднял на руки.

— Ты что это тут делаешь? — усмехнулся он. — Со стеной беседуешь, что ли?

Сянлань не хотелось с ним разговаривать. Он взял её за подбородок и повернул к себе:

— И молчишь опять, да? Ах ты, неблагодарная! Я только что за тебя вступился, а ты и слова доброго не скажешь.

Он опустился на край постели, всё ещё не выпуская её из рук.

Сянлань помолчала, потом проговорила нерешительно:

— Но ведь вы обидели госпожу...

Линь Цзиньлоу ответил рассеянно:

— Дядя хочет выдать третью сестру за Юнчан-хоу и просил меня разузнать о нём. Юнчан-хоу человек достойный, да только стар больно — уже за сорок. Сестрица молода, да и норов у неё крутой — боюсь, не согласится. Я только что говорил с дедом, тот, кажись, не против: мол, у дяди чин невысок, так что для дочери муж-хоу — не обида. Видно, свадьбе скоро быть, так что матушке придётся хлопотать немало, не до служанок ей будет.

С этими словами он с улыбкой прильнул губами к её круглому, белому, как нефрит, уху и прошептал:

— Ну что, довольна?

Сянлань попыталась оттолкнуть его, но он продолжал:

— Молчала, терпела — что ж, не верила, что я за тебя вступлюсь? Или у тебя на уме что-то другое?

Сянлань вздрогнула. Линь Цзиньлоу неторопливо провёл рукой по её волосам — и вдруг сжал их, да так, что кожа на голове натянулась и стало по-настоящему больно.

— Ты девушка умная, хоть и мягкая нравом, — проговорил он медленно. — Честь для тебя дороже жизни, язык у тебя острый, как ножик, а ты позволяешь поливать себя грязью и молчишь. Скажи-ка мне, малышка Сянлань, что у тебя на уме? Не задумала ли ты дождаться, пока я увлекусь другой и охладею к тебе, чтобы тогда улизнуть из дома Линь?

Он угадал почти без промаха. Сянлань в ужасе распахнула глаза и залепетала в оправдание:

— Нет... нет, что вы... право же, нет...

Линь Цзиньлоу тихо усмехнулся, легко поцеловал её в белую шею, отпустил волосы и, погладив её по щеке, сказал:

— Нет так нет. Чего ты так перепугалась? Лицо белее бумаги стало.

Сянлань смотрела на него так, словно перед ней оказался демон.

Он как бы невзначай добавил:

— Впрочем, если бы ты и впрямь так думала — беды в том нет. Ты ведь и так меня ненавидишь, а с тех пор, как я чуть не задушил тебя, и подавно. Только и ждёшь, чтобы выбраться отсюда, а сама притворяешься, будто готова жить в павильоне Чжичунь до конца дней. Я прав?

У Сянлань на лбу выступил холодный пот. Он всё знал! Всё!

— Глупая ты девчонка, — Линь Цзиньлоу, словно с нежностью, поцеловал её в губы. — Твои маленькие хитрости для меня — что детские игрушки. Не вздумай играть со мной в игры. Будешь вести себя смирно — впереди у тебя долгая и счастливая жизнь. А если нет — то в следующий раз я, чего доброго, сломаю эту тонкую шейку. И вместе с тобой — твоих родителей... Ну что, поняла?..

Голос его звучал мягко, но в нём сквозила холодная, беспощадная жестокость, пронизывающая до костей.

Сянлань замерла, не смея пошевелиться, и на глазах у неё медленно выступили слёзы.

Линь Цзиньлоу с удивительной нежностью вытер ей глаза рукавом и тихо, с улыбкой, проговорил:

— Ну вот, опять расплакалась.

Он прижал её к себе, слегка покачал, будто успокаивая ребёнка, и, похлопывая по спине, прошептал:

— Не бойся, не бойся.

Сянлань опустила голову ему на плечо и замерла, смирная и тихая, словно маленький зайчонок.

Комментарии