Против течения/Лёгкий аромат орхидеи — Глава 198 читать онлайн

Все вокруг твердили, что Инлю виновата сама, провинилась перед Сянлань — сказала лишнее, прогневала её, и даже ночные земные поклоны с мольбами о прощении не помогли: мол, Сянлань пожаловалась госпоже Цинь, и та распорядилась продать Инлю.

С тех пор за Сянлань прочно закрепилась дурная слава высокомерной и деспотичной особы. С тех пор за Сянлань прочно закрепилась слава высокомерной и деспотичной особы. Репутация у неё и раньше была не ахти.. А теперь вновь поползли грязные слухи:

«Вы помните, она и тогда перед господином чуть ли не ноги раздвигала..А как с усадьбы её погнали за такое, там уж разошлась в распутстве напропалую! Говорят, спуталась с каким-то цзюйжэнем, да не с одним... Жаль господина: эта шлюха точно его околдовала, вот он и подобрал башмак, который истаскало полгорода».

«Она важничает даже больше, чем прежняя главная жена! Кричит направо и налево. Типичный случай: ничтожество дорвалось до власти — вот и бесится от собственного величия».

Няня У дважды жёстко пресекла эти разговоры, и сплетни немного утихли. Но Госпожа Цинь заняла позицию стороннего наблюдателя, делая вид, что ничего не слышит и не видит.

Цзыдай же, узнав о продаже Инлю, выплакала глаза и, не пожалев своих сбережений, одарила ту серебром и одеждой — на прощание. И тут же все вокруг заговорили, что Цзыдай — душа-человек, добрая и отзывчивая, удивляясь как можно было так привязаться к человеку, с которым провела вместе всего пару дней.

— Пусть это послужит нам уроком. Впредь поумерим свой пыл. Благородный муж гневается, когда должно, а вступать в пререкания с мелкими душонками — всё равно что кусать собственную руку. Иные дела не терпят скорой расправы: выпустил пар, наговорился вволю — а толку? Если не стерпеть минутного гнева, можно навлечь на себя куда более серьёзные неприятности.

君子当怒则怒 — концепция конфуцианства: благородный человек проявляет гнев справедливо и вовремя, а не из-за личных эмоций.

Сянлань полулежала у изголовья кровати, держа в руках чашку с тёплым чаем. Сквозь клубы пара виднелось её лицо, белое как нефрит, совершенно спокойное.

Чуньлин стояла, опустив руки, с покрасневшим от стыда лицом. Тихо она произнесла:

— Я поняла... Я учту и запомню.. Простите, барышня, это я навлекла на вас беду.

— Да это же та дрянь Цзыдай вырыла для нас яму. Сердце этой бабы давно почернело, — проворчала Сяо Цзюань. Она со злостью смяла в комок бумагу с неудачными рисунками Сянлань, словно пытаясь таким образом утолить свою ненависть.

Чуньлин тихо сказала:

— Мы с Цзыдай вместе вступили в дом, два года бок о бок прожили. Она, конечно, любит покрасоваться да залезть повыше, но раньше за ней таких тёмных дел не водилось, и ума на такие козни не хватало. Теперь же видно — кто-то ей подсказывает, не иначе как старая нянька Хань руку приложила.

Тинлань плела шнурки. Отложив работу, она слегка нахмурилась:

— По правде говоря, мне следовало бы призывать к примирению, но Цзыдай в последнее время слишком уж распоясалась. Всё оттого, что нрав у нашей барышни слишком мягок. Да и перед госпожой она небось не раз нашу барышню Сянлань грязью поливала, а? Мне и Ляньсинь, и Сюэнин сказывали, что Цзыдай вконец обнаглела, позабыла, кто она есть и где её место.

Тинлань всегда была доброй и миролюбивой. Но, во-первых, она хорошо относилась к Сянлань. Во-вторых, Цзыдай и Инлю уже успели и ей напакостить. В-третьих, видя полный хаос, царящий сейчас в павильоне Чжичунь, она искренне беспокоилась и не смогла не сказать всё начистоту.

— Всё это потому, что госпожа покрывает эту подлую дрянь! А наша Сянлань страдает, терпит незаслуженные и грязные пересуды! — выпалила Сяо Цзюань. Она швырнула смятый рисунок в жаровню и начала яростно тыкать в него щипцами, разбрасывая угли.

При этих словах все вокруг притихли, и лишь тяжкие вздохи пронеслись по комнате.

Тинлань нерешительно произнесла:

— Как вы думаете... Госпожа знает о том, до чего дошли её выходки? Ляньсинь говорила, что так продолжаться не может. Сянлань незаслуженно терпит столько обид. Ей следует поговорить об этом с госпожой Цинь. Иначе все правила в павильоне Чжичунь окончательно рухнут. Мы с таким трудом девчонок-служанок приучали к порядку, а теперь они и вовсе от рук отбились, ни стыда, ни совести...

Сянлань сказала:

— Цзыдай — это лицо самой госпожи. Если я пойду к госпоже жаловаться, выйдет, что я ей в глаза плюю. К тому же Цзыдай пока ничего непоправимого не совершила, всё больше мелочи, пустяки — госпожа не станет в них вникать.

Сяо Цзюань раздражённо буркнула:

— Просто ты слишком мягка! Цзыдай знает, что ты не посмеешь её осадить, потому и творит что хочет. Теперь она ещё и твоё доброе имя втоптала в грязь!

Лицо Сянлань потемнело. Она с силой поставила чашку с чаем на столик и строгим голосом произнесла:

— Запомните мои слова. С сегодняшнего дня никому не разрешается вступать в споры с Цзыдай. При встрече обходите её стороной. Понятно?

Сяо Цзюань смутилась и замолчала.

Сянлань медленно выдохнула и посмотрела в окно. За ним кружились жёлтые листья, вдали стлался холодный туман, и лишь на решётчатых подставках пышным цветом алели хризантемы, колышась на ветру, — пестрая, живая картина среди осеннего увядания.

Опора Цзыдай — госпожа Цинь.. Кроме того, у неё есть родная тётя няня Хань. Сама же Сянлань была лишь женщиной, которую Линь Цзиньлоу приметил за красоту, и только этим она и держалась.

Линь Цзиньлоу никогда не станет ссориться с собственной матерью из-за какой-то девки, а потому Цзыдай и смела хозяйничать в павильоне Чжичунь с такой развязностью, не раз и не два переступая черту, задевая Сянлань, — она вовсе не считалась с нею, зная, что та на самом деле совершенно беззащитна.

Она перевела взгляд на приунывшую Чуньлин, затем на Сяо Цзюань, у которой от обиды надулись щёки. Сянлань понимала: обе желают ей добра, и их негодование — чувство естественное. Всякому человеку это свойственно: если тебя обидели, хочется тотчас встать и ответить, чтобы «душу отвести». Но что будет после?.. Госпожа Цинь попустительствует, потому Цзыдай на вершине своего могущества и ликует, сует свой нос повсюду — а Сянлань лишь наблюдает со стороны, выжидая, когда та настолько восстановит против себя всех, что сама же и попадёт под этот карающий меч.

Но пока выходка Чуньлин сыграла на руку Цзыдай. Со стороны всё выглядело так, будто Инлю оскорбила Сянлань, заболела, стоя на холодном ветру, и была продана за это. Печать «высокомерия и злоупотребления милостью господина» теперь навсегда осталась на лбу Сянлань.

А то, что Цзыдай не сумела обуздать свою подчинённую, отошло на второй план. Инлю изгнали — и весь тот хаос, что учинила Цзыдай, теперь можно было свалить на неё. Сама же Цзыдай вышла из этой истории с ореолом «доброты и справедливости», а заодно и репутацию Сянлань подпортила. Истинно — одним выстрелом трёх зайцев убила.

Сянлань не искала ссоры. Она не боялась Цзыдай, но какой смысл сражаться с нею, словно две наседки над одним зерном? Линь Цзиньлоу пока что питал к ней интерес, но кто знает, докуда хватит этой новизны? А нажить себе врага в лице госпожи Цинь — какая от того корысть?

На днях старая госпожа У прислала с одной из младших служанок горшок с жимолостью. Сяоцзюань тогда удивилась:

«Что за цветок — такой некрасивый.. Зачем няня У нам его послала?»

Сянлань поняла: няня У давала ей знать — терпи. И она терпела. Жизнь в этом мире никогда не бывает такой, чтобы всё делалось по собственному желанью. В прошлом она смогла преклонить колени и бить лбом перед молодым господином Ся.

Что значат нынешние мелкие унижения по сравнению с тем?..

Она молча встала, подошла к письменному столу, взяла кисть и вывела на бумаге огромный иероглиф «Терпение».

Глубоко вздохнув, она долго смотрела на этот знак. Затем скомкала лист и бросила его в жаровню.

Увидев серьёзное лицо Сянлань, Сяо Цзюань не посмела издать ни звука. Она лишь тихо поворошила угли щипцами.

***

В самую полночь, когда небо было усеяно звёздами, а месяц клонился к закату, Линь Цзиньлоу вернулся домой. Войдя в опочивальню, он увидел, что Сянлань уже спит, послушно, в его постели. В ту ночь на дежурстве была Тинлань; она второпях накинула одежду и, чуть не споткнувшись, вбежала в комнату, но Линь Цзиньлоу небрежным взмахом руки отослал её прочь..

Сбросив одежду, он улёгся рядом и, протянув руку, тотчас привлёк её к себе.

На самом деле Сянлань проснулась, как только он вошёл. Она оттолкнула его руку и сказала:

— От вас несёт потом и пылью..

Линь Цзиньлоу ухмыльнулся:

— Ах ты, неблагодарная! Я мчался во весь опор, не смыкая глаз сутки напролёт, лишь бы увидеться с тобой. А ты ещё привередничаешь.

И его руки стали ещё смелее.

Репутация Линь Цзиньлоу как ловеласа была широко известна. В моменты постельных утех он всегда был сладок в речах. Но тот, кто принял бы их за чистую монету, тот был бы глупцом; к тому же он был не из тех, кто ставит сердечные дела выше прочих, а коль скоро он так спешил домой, значит, была причина посерьёзнее.

Сянлань, естественно, не поверила ему. Она попыталась забиться вглубь кровати, говоря:

— Хватит, уже глубокая ночь..

Но куда ей было скрыться? Когда Линь Цзиньлоу входил во вкус, ему было всё равно, день сейчас или ночь. За несколько мгновений он сорвал с Сянлань всю одежду, перевернулся и навис над ней.

Тинлань, прислушавшись к звукам из спальни, всё сразу поняла. Она поспешно вышла и разбудила служанку, дежурившую в внешней комнате, приказав ей срочно нагревать воду. В павильоне Чжичунь мгновенно закипела работа.

Служанка Хупо, которая прислуживала во внешней комнате, была воспитанницей Ляньсинь. Заметив возвращение господина, она тихонько сообщила ей весточку.

Ляньсинь улыбнулась:

— Ах ты, маленькая обезьянка! Иди, я запомню твою услугу.

Она дала девочке сладкий пирожок. Видя, что Цзыдай всё ещё спит, Ляньсинь тихо оделась, собрала волосы в пучок и вышла во двор, чтобы руководить приготовлениями.

***

Когда забрезжил рассвет, Линь Цзиньлоу уже искупался и бодрый, свежий сидел за низеньким столом на кане.

На столе стоял котелок густой каши из фиолетового риса с финиками, две миски ароматного супа «Девять нитей» с ветчиной, серебряной рыбкой, древесными грибами и сушеным тофу. Также подали маленькие пельмени с крабовым фаршем, различные жареные лакомства, лепёшки из каштановой муки, а также закуски: ростки сои, обжаренные с маслом и солью, и бамбуковые побеги с куриным костным мозгом.

Спустя некоторое время Сяо Цзюань помогла Сянлань войти и сесть. На ней была бледно-лиловая накидка с бирюзовой подкладкой, украшенная тёмным узором из зимних слив. Под глазами залегли синие тени, а на щеках лежала та лёгкая, почти прозрачная бледность, что бывает после бессонной ночи. Линь Цзиньлоу окинул её взглядом, и она потупилась. Он усмехнулся и, подняв палочки, велел:

— Давай, ешь.

Сянлань была изнурена — минувшей ночью он долго не давал ей покоя, — и тело ещё не обрело силы; она взяла только немного пельменей и принялась жевать их, вяло и без охоты.

Ляньсинь, заметив, что господин допил суп, почтительно спросила:

— Не добавить ли ещё миску?

Увидев кивок господина, она взяла пустую посуду и хотела отойти. Но вдруг перед ней возникла Цзыдай. Она перехватила миску и с улыбкой сказала:

— Пустяки, я сама справлюсь.

Цзыдай налила суп и подала его Линь Цзиньлоу. Затем она услужливо добавила:

— На кухне только что приготовили лепёшки с редькой. Не желаете ли, господин, отведать тарелочку?

Голос показался Линь Цзиньлоу незнакомым; он поднял взгляд и увидел перед собой молодую, пышную служанку, с заискивающей улыбкой на лице и тёмными миндалевидными глазами, в которых таился лёгкий, чуть заметный блеск — и одета она была с непривычной для прислуги тщательностью.

Он перевёл взгляд на Сянлань и, помедлив, спросил:

— А это кто?..

— Когда Шужань ушла, госпожа, опасаясь, что при господине некому будет услужить, — отвечала Цзыдай с улыбкой, — отправила меня сюда к вам на службу. Я ваша раба Цзыдай, позвольте пожелать вам здравия и благополучия.

С этими словами она опустилась на колени и поклонилась ему до земли.

В комнате воцарилась тишина.

По правилам, в этот момент Ляньсинь или другая уважаемая служанка должна была бы вставить пару слов: «Цзыдай — девушка умная, с самого прихода она много трудится, видно, что госпожа Цинь заботится о молодом господине» и тому подобное. Но Ляньсинь стояла в стороне, опустив голову и слившись со стеной, не издав ни звука. Остальные служанки также молча смотрели вниз.

Линь Цзиньлоу был в хорошем настроении, поэтому он с улыбкой спросил:

— Из покоев самой госпожи? Почему же я раньше тебя не видел?..

Цзыдай плотно сжала губы в лёгкой улыбке и лишь затем ответила:

— Я всегда служила во внутренних помещениях. К тому же у господина много важных дел. Даже если вы меня и видели, то наверняка забыли.

Оставаясь на коленях, она подползла на несколько шагов вперёд. Её грудь при этом заходила ходуном.

Ляньсинь, не дав ей продолжить, вставила:

— Кроме Цзыдай, от госпожи ещё прислали служанку по имени Сюэнин — девушку рассудительную и приученную к порядку. Она заняла свободное место служанки второго ранга.

И тотчас велела Сюэнин поклониться господину.

Линь Цзиньлоу взглянул — Сюэнин стояла с опущенной головой. Он кивнул и небрежно хмыкнул в знак того, что принял её к сведению.

Цзыдай была собой недурна — свежа, румяна, и во взгляде её читалась готовность услужить. А когда она подалась вперёд, над тонкой тканью так и задрожала высокая, увесистая грудь, и это приковало бы взгляд любого мужчины. Линь Цзиньлоу, по природе своей ветреный, уже готов был перекинуться с ней парой слов с намёком, но краем глаза заметил Сянлань. Она сидела с таким чистым и холодным лицом, что, казалось, сама мысль о подобных шашнях была ей противна. К тому же он повидал на своём веку немало красавиц; Цзыдай была мила, но для него — лишь свежая безделица, не более, отнюдь не редкая жемчужина. И стоило ли из-за какой-то не слишком приметной девки ссориться с Сянлань?

Он махнул рукой, отпуская обеих.

Цзыдай так долго ждала этого момента, а Ляньсинь её перебила и всё испортила. В душе она затаила злобу.

Она подняла взгляд на Линь Цзиньлоу, а затем перевела его на Сянлань, которая сидела с ним на кане и маленькими глотками пила кашу. На сердце у неё стало тошно.

Все говорили, что Сянлань пользуется особой благосклонностью. Раньше, когда Линь Цзиньлоу тут не было, Цзыдай видела лишь то, что Сянлань хорошо одета и живёт в главных покоях. Но она не придавала этому особого значения.

В павильоне Чжичунь все служанки высокого ранга носили шёлк и атлас, украшали себя золотом и серебром. Что уж говорить о Сянлань, которая приглянулась господину? Ей естественно полагалось жить лучше других.

К тому же перед госпожой Цинь Цзыдай всегда брала над ней верх. Она так топтала Сянлань, что та казалась жалкой, а вернувшись в павильон, Сянлань большую часть времени проводила в своей комнате и во всём уступала, не переча.

Оттого Цзыдай и вовсе перестала считаться с ней, полагая, что раз уж она ставленница госпожи, никто не посмеет перейти ей дорогу.

Но сегодня, когда Линь Цзиньлоу вернулся, Цзыдай вдруг поняла, что ошибалась..

Она проспала, и никто не разбудил её; когда наконец она встала и узнала, что господин уже дома, переполошилась, побежала переодеваться, а когда появилась на галерее, увидела у крыльца три больших сундука и двух слуг, стоявших рядом и переговаривавшихся. Один говорил другому:

— Эй, ты, черепаший сын, ставь осторожнее! Управляющий Сян сказал,что этот сундук — для госпожи Сянлань, там вещи изящные, дорогие. Если разобьёшь хоть одну, твоей собачьей жизни не хватит, чтобы оплатить даже оправу от них. Говорят, там ещё две картины — каждая по три тысячи лян... Они из чистого золота, что ли?..

— Да что там картины! — отвечал другой. — Ещё по дороге домой господин послал в дом к её родителям целый воз подарков, сказал, к Новому году всё для них заготовил. Тут не в цене дело — тут важна та честь, какую господин ей оказывает! О-хо-хо...

Цзыдай стояла как вкопанная, поражённая услышанным. А когда вошла в дом и увидела, что Линь Цзиньлоу сидит за одним столом с Сянлань, да ещё и Ляньсинь, старшая из служанок, прислуживает ей, как госпоже! — она окончательно потеряла дар речи. Всё указывало на то, что Сянлань возвысили до положения настоящей госпожи.

Сянлань заметила недовольство, промелькнувшее на лице Цзыдай, и то, как та, стоя поодаль, то и дело бросала на Линь Цзиньлоу томные, полные надежды взоры. Она подумала про себя:

«Линь Цзиньлоу чтит свою мать. Девушку, которую выдвинула госпожа Цинь, он не может просто проигнорировать. Он примет Цзыдай на ложе, и естественно, что первые пару дней она будет для него интересной новой забавой. Это идеальный момент. Как только это случится, я смогу уйти отсюда...»

Линь Цзиньлоу съел пару тонких лепёшек и поднял глаза — Сянлань сидела над чашкой каши, рассеянно водила ложкой по кругу, погружённая в свои мысли. Он нахмурился, взял палочками кусочек нежного бамбука, положил ей в фарфоровое блюдце и сказал:

— Это бамбук, вымоченный в курином бульоне. С кашей в самый раз.

Она подняла на него взгляд. Он приподнял бровь и вдруг изящно, чуть насмешливо улыбнулся:

— Ешь больше. А то хрупкая слишком, ночью опять не выдержишь.

Лицо Сянлань мгновенно покраснело. Словно испугавшись чего-то, она тут же опустила голову.

Вскоре трапеза закончилась. Служанки подали чай и воду для полоскания рта и мытья рук.

Линь Цзиньлоу всё ещё полулежал на кровати. Заметив, что Сянлань встала и собирается уйти, он спросил:

— Куда ты собралась?

Сянлань ответила:

— Иду к госпоже, учиться правилам этикета.

Линь Цзиньлоу опешил:

— Прошло уже столько времени, а ты всё ещё не закончила обучение?

Не успела Сянлань ответить, как вошла Чуньлин и нарочно громко сказала:

— Барышня, поспешите. Цзыдай уже давно готова и ждёт вас у ворот.

Сянлань бросила взгляд на Линь Цзиньлоу и, словно движимая духами и богами, неожиданно произнесла:

— Цзыдай — служанка первого ранга, возвышенная самой госпожой. Госпожа хочет лично обучать её и велела мне брать с неё пример во всём.

鬼使神差 — идиома «движимый духами и богами», означающая действие, совершённое как бы помимо воли или под влиянием непонятных сил.

Комментарии