Весна в этом году не спешила.. Уже наступил конец третьего месяца, а погода внезапно стала не теплее, а прохладнее. Но после нескольких мелких дождей трава и деревья зазеленели ещё более буйно.
Сянлань спрятала в одежде свои золотые и серебряные украшения, уложила пару вещей в узелок, расшитый пионами, и лёгкой походкой вышла из павильона Чжичунь. Это была её первая поездка домой с тех пор, как она поселилась здесь. Наложница Цин Лань, поскольку Линь Цзиньлоу отобедал в восточном флигеле, была в хорошем расположении духа, и с готовностью отпустила Сянлань на завтрашний день, как только та заикнулась о желании проведать родных. Более того, разрешила, если стемнеет, заночевать дома и вернуться в усадьбу завтра поутру, когда откроют ворота.
Сянлань, конечно, обрадовалась, наскоро собралась и наутро вышла из усадьбы. Семья Сянлань жила в переулке за домом Линь. Поскольку её повысили до служанки второго ранга, со вторых ворот с ней отправили пожилую женщину по фамилии Цай — приземистую, сухонькую, но расторопную. Та так и вилась вокруг, рассыпаясь в любезностях:
— Барышня-то от самой госпожи Лань идёт! Как её здоровье? Все мы во дворе только о том и молимся, чтоб она господину сына родила. Вот уж счастье-то привалит!
Сянлань чуть улыбнулась, вежливо, но сдержанно:
— Госпожа Лань здорова. Спасибо на добром слове.
Матушка Цай, болтая с Сянлань, распорядилась подать маленький паланкин. Сянлань поспешно остановила её:
— Мы живём в переулке прямо за усадьбой, это же совсем близко, два шага пройти. Зачем же паланкин, столько хлопот?
Матушка Цай улыбнулась:
— Милая моя барышня, какая же уважающая себя служанка, выходя из дома, не пользуется паланкином? А если ехать далеко — так и повозку подают. Взять хоть Иньдиэ, что тоже при госпоже Лань служит. Она всего лишь третьего ранга, ей по статусу такое не полагалось, а всё равно сунула привратникам монетку, сказала, ноги болят, и паланкин ей подали. Но все прекрасно понимают: какие там ноги болят, просто повыделываться хочет. — Она взглянула на Сянлань и осклабилась, блеснув желтоватыми зубами. — А вы, барышня, если в переулке за усадьбой живёте, стало быть, из доморожденных? Так это же и родителям вашим какая честь: приедете в паланкине, все соседи увидят, как вас ценят. А там, в задних переулках, народ простой — кто чуть выше статусом повыше, тем и почёт. Вернётесь с шиком — сразу на вашу семью по-другому смотреть будут.
Сянлань и не думала садиться в паланкин, но матушка Цай так ловко всё рассказала, что она передумала. «А бабка-то опытная», — подумала Сянлань, похвалив старуху за понятливость. И правда, вскоре подали паланкин, с двумя носильщиками, обтянутый зелёной промасленной тканью, и Сянлань, мерно покачиваясь, поплыла по узким улочкам.
Всю дорогу она то и дело приподнимала занавеску, вглядываясь в знакомые с детства места. Казалось бы, до дома было рукой подать, а ехали они бесконечно долго — паланкин петлял по кривым проулкам, объезжая слишком тесные.
Наконец они добрались. В переулке, как всегда, играли дети, а на лавочке, тесно прижавшись друг к другу, судачили старухи. Завидев паланкин, они прищурились, а когда из него выпорхнула Сянлань, зашептались, зашушукались, провожая её завистливыми взглядами.
Сянлань распрощалась с носильщиками и матушкой Цай, велела забирать её в половине седьмого, толкнула калитку и шагнула во двор. Там, спиной к ней, развешивала бельё мать. Сянлань легко, почти бегом, подскочила к ней и крикнула:
— Мама!
Матушка Сюэ быстро обернулась и, увидев Сянлань, прямо-таки просияла от неожиданной радости. Она вытерла руки о фартук и заторопилась:
— Надо же, доченька! Ты как здесь? Иди скорей, иди в дом! — И, схватив Сянлань за руку, потащила внутрь.
А там началось: чай налила — пей, свежий, только заварила; семечки пяти ароматов пододвинула — вчера купила; а потом и вовсе притащила две палочки танхулу да кунжутные шарики в сахаре — соседи недавно на свадьбе одарили. Суетилась, хлопотала, словно не чаяла, как угодить.
Сянлань смотрела как она мечется вокруг, и тепло разливалось в груди. Она мягко остановила мать:
— Мамочка, не хлопочи ты так. Давай лучше просто посидим, поговорим. — И спросила: — А где отец?
— Где же ещё ему быть? Он в лавке, — ответила мать. — Вот к полудню вернётся, как увидит тебя — с ума сойдёт от радости. Мы вчера вечером только о тебе и говорили. Он всё себя казнит: зачем, говорит, не отговорил тогда, не удержал. Места себе не находим, как ты там, не обижают ли. В прошлый раз, как приходила, — лица на тебе не было, жёлтая, худая, смотреть страшно. Мы через людей расспрашивали, говорят, ты к той барышне Хуань была приставлена... А она ж, прости господи, змея подколодная. Мы с отцом с тех пор как на иголках жили, всё изводили себя ... — Она сжала руку Сянлань, оглядела её с ног до головы и не сдержала вздоха. — Но нынче ты получше, чем в прошлый раз.. Хотя всё равно худая...
У Сянлань защипало в носу. Там, в усадьбе Линь, она одна, стиснув зубы, встречала ветер и стужу, ступала по тонкому льду — и почти забыла, что есть на свете те, кто её любят. В усадьбе могли обращаться с ней как с бездушной вещью, могли унижать и топтать, но родители — они всегда будут носить её в сердце, беречь пуще глаза, лелеять, как дитя малое.
Она обвила руку матери, прижалась щекой и, капризно покачивая, пробормотала:
— Мамочка, у меня там всё хорошо, вы с папой не тревожьтесь так. Эту Цао Лихуань госпожа выгнала взашей. А теперь я у госпожи Лань служу, у наложницы старшего молодого господина, и меня даже до второго ранга повысили!
Мать так и засияла:
— Да ну? До второго?!
Сянлань, светясь от счастья, кивнула:
— Наложница Лань — женщина добрая, щедрая. Она мне много чего подарила.
Она подвела мать к кану, развязала узелок и стала выкладывать содержимое одно за другим, негромко поясняя:
— Это всё, что я получила с тех пор, как поступила в усадьбу.
Сюэ сперва подняла нефритовый браслет к свету, повертела так и эдак, потом принялась разглядывать агатовую шпильку и коралловые серьги. Лицо её расплылось в улыбке:
— Ты всего лишь служанка при наложнице, а такие подарки получаешь! Это же надо, какая честь!
Сянлань сказала:
— Господин Цзиньлоу души не чает в наложнице Лань. Он даже подарил ей лавку — потихоньку, чтобы никто не знал. А уж про обычные подарки и говорить нечего. Каждый месяц ей деньги на расходы подкидывает. Так что для госпожи Лань все эти безделушки — капля в море. — Она взяла браслет и надела матери на руку. — Это я тебе принесла, матушка. Выбирай любой, какой понравится.
Но Сюэ поспешно сняла браслет и сунула обратно дочери:
— Я целыми днями то стираю, то штопаю. Зачем мне такие хорошие вещи? Ты вон какая красавица выросла, тебе и надо носить. Мы тебе ничего путного не смогли дать, так хорошо хоть госпожа одарила. Носи сама. Я ведь тоже из усадьбы Линь, знаю, какие там глаза завидущие. Увидят, что одета бедно, — сразу нос воротят, а то и вовсе подставить да нагадить норовят.
Сянлань улыбнулась:
— У меня ещё есть, матушка. Это всё я вам принесла. Да и не люблю я все эти украшения. — Она достала из узелка что-то ещё. — Я в свободное время сшила вам обоим по паре летней обувки. Ткань осталась от летних платьев, которые госпоже Лань шили — отличный шёлк, в таких летом не жарко. Мама, ты уже не молодая, не сиди ночами за шитьём, чтобы подработать — глаза совсем испортишь. А это вот моё жалованье за месяц — должно вам хватить на какое-то время. Только папе не говори, а то опять с этими своими собутыльниками пропьёт. — И сунула матери в руку кошелёк.
Сюэ сжала его в руке:
— Ладно.. Я эти деньги приберегу... Тебе на приданое.
Услышав слово «приданое», Сянлань смутилась, опустила голову и промолчала.
Сюэ взяла серебряное колечко, подаренное Цин Лань, долго разглядывала его, потом сложила ладони и прочла короткую молитву:
— Госпожа твоя — истинно ангельская душа. Ты уж помни её добро, служи верой и правдой.
Сянлань перебирала разложенные на кровати украшения:
— Ну раз она ко мне добра, я плачу ей тем же.
Сюэ строго взглянула на дочь:
— Какая ещё «отплата»? Ты её служанка. Верность госпоже — твой долг, а не одолжение.
Сянлань отпила горячего чая и беззаботно бросила:
— Просто одним повезло родиться в хорошей семье, другим — нет. С чего бы я должна быть кому-то верной как собака? И в мыслях у меня такого нет. Если она ко мне по-доброму — и я отвечу тем же. А если по-плохому — с какой стати мне быть ей преданной? — Она подумала, что если бы мать знала, как она дважды ходила к госпоже Цинь с доносами на Хуань, то, наверное, испугалась бы до смерти, и тихонько вздохнула. — Сейчас я служанка. А кто знает, что будет через несколько лет? Может, они сами будут величать меня «госпожой» да «барышней».
Слова эти пришлись Сюэ по душе, на лице её появилась улыбка. Она притворно сплюнула:
— Амбиции у тебя ого-го! Мы с отцом и не мечтаем, чтобы ты стала какой-то там госпожой. Лишь бы ты жила спокойно и счастливо — о большем и не просим. — Подумав, она торопливо добавила: — Только ты эти свои слова никому больше не говори.
Сянлань улыбнулась:
— Да что ты, мама. Это я только дома, с тобой, могу поболтать.
Мать с дочерью ещё немного посидели, разговаривая о том о сём.
К полудню Сюэ захлопотала у очага — нажарила целую гору любимых дочкиных блюд. А когда Чэнь Ваньцюань вернулся домой и увидел Сянлань, он тоже обрадовался до невозможности. А как услышал, что дочь в усадьбе до второго ранга повысили, так и вовсе заулыбался до ушей, выпрямился, опрокинул стопку и захохотал:
— Вот оно как! Значит, гадалка Ма не зря говорила, что тебе, Сянлань, на роду написано счастье! Сколько ты в усадьбе? А уже второй ранг получила! Вон у Гуй вторая дочь сколько лет уже там, а всё ещё третьего. А ещё нос задирали, передо мной выхвалялись! Тьфу! Пускай лучше глянут на мою дочку... Доченька, а ты, глядишь, скоро и в старшие служанки выбьешься!
Сянлань смущённо потёрла лоб:
— Отец, только ты это при людях не болтай.
Чэнь Ваньцюань вытаращил глаза:
— Чего это «не болтай»? Почему это нельзя?
Сянлань вздохнула:
— Если ты начнёшь везде хвастаться, только людей раздражать будешь. Да и потом, в усадьбе служанок второго ранга — пруд пруди. Что о нас подумают, если мы на каждом углу будем этим козырять?
Чэнь Ваньцюань насупился ещё больше:
— Это почему же нельзя? Хорошее же дело! Неужто и рассказать никому нельзя?
Сянлань вздохнула про себя. Отец её, при всей своей природной доброте, был человеком слабым, боязливым и до смерти любил прихвастнуть. Из одной крупицы правды он умел раздуть целый воз похвальбы — настоящий мелочный балабол, каких поискать. Именно из-за этого нрава, при всех его талантах в оценке древностей, он так и остался всего лишь третьим приказчиком в лавке. Сянлань хотела ещё что-то сказать, но, взглянув на его сияющее, гордое лицо, промолчала. «Я редко бываю дома,» — подумала она. — «Зачем же портить ему радость из-за такой ерунды? Да и потом, он просто поболтает с собутыльниками, не больше».
Сюэ подложила дочери в миску овощей и, улыбаясь, заговорила:
— Сянлань, теперь, когда ты стала служанкой второго ранга, можно и о другом сватовстве подумать. Все эти приказчики — и Лю, и Хуан — теперь, видит Небо, тебе не пара...На днях соседка, вторая невестка Ся, заходила, хотела с нами породниться — за своего племянника сватала. Он, правда, простой человек, но, говорят, учится хорошо, в чиновники метит, дома корпит над книгами, хочет на учёную степень сдавать. Я раньше думала: бедноват он, да и учёные люди, говорят, сильно нос задирают, требовательны к женам — как бы тебя не обижал потом. Но теперь, когда ты в усадьбе до второго ранга дослужилась, ты и любой барышне фору дашь! И Ся нам уже ровня!
Сюэ, чем больше говорила, тем больше радовалась, лицо её прямо-таки расцвело:
— Вот выберем время, схожу я, погляжу на этого молодого господина Ся. Если с лица пригож да нравом хорош — так и сговоримся поскорее.
Отец поморщился:
— А денег-то у них меньше нашего. Подумаешь, книжки читает — что толку? Нищий и есть нищий. Вот когда сдаст экзамены, тогда и поговорим.
Сюэ фыркнула:
— Если ждать, пока он сдаст экзамены, будет поздно. К тому времени сколько угодно найдётся желающих породниться с таким. Надо сейчас брать, пока мы еще своё слово сказать можем...
Сянлань, чувствуя, что разговор заходит не туда, поспешно перевела тему и принялась рассказывать, за что выгнали Цао Лихуань. Умолчала она лишь о том, как сама на неё донесла и как едва не лишилась девичьей чести из-за Сышуньэ. Родители и ахали, и охали, долго судачили о Цао Лихуань, и про молодого господина Ся пока позабыли..

Комментарии

Загрузка...