Госпожа Цинь действовала стремительно — не прошло и часа, как вещи Цао Лихуань были собраны и упакованы. Линь Цзиньлоу лично распорядился подать повозку и отправил её восвояси. За один короткий вечер Цао Лихуань бесследно исчезла из поместья Линь — словно камешек, брошенный в озеро: на миг поднялась рябь, и снова всё стихло..
Уладив дело Цао Лихуань, госпожа Цинь послала Люйлань разузнать, как там Дунци, а сама вернулась в свои покои. Она присела на кровать, и Хунцзянь тотчас подала ей жёлтую эмалевую чашечку с изображением красавицы, а сама принялась разминать госпоже плечи.
Госпожа Цинь перевела дух, поднесла чашечку к губам, отхлебнула и, довольно прищурившись, замерла — то ли от освежающей пряности чая, то ли от радости на душе..
В этот момент Линь Цзиньлоу откинул полог, вошёл, плюхнулся в кресло рядом, закинул ногу на ногу и лениво процедил:
—Всё... Уладил. Она, видите ли, ещё побрыкаться хотела, но я пару раз припугнул — и она, даже пикнуть не посмев, тихо-мирно убралась.
Госпожа Цинь сверкнула на сына глазами:
— Где твои манеры?! Развалился как в притоне каком! Если сейчас отец придёт — получишь нагоняй.
Линь Цзиньлоу лишь ухмыльнулся:
— Отец из-за такого и бровью не поведёт — разве что пару раз глянет свирепо. Если бы он сердился на каждую ерунду, давно бы уже от злости в могилу слёг.
Госпожа Цинь фыркнула:
— Что за вздор! Типун тебе на язык!
Затем, уже с теплотой и заботой в голосе, она добавила:
— Командующий тебя хвалит, говорит, ты прекрасно показал себя, и что тебя хотят повысить. Ты уж оставь свои привычки — поусердствуй, смири нрав малость. Отец-то стареет, а ты старший сын, с тебя спрос велик. И смотри у меня, не вздумай брыкаться да поперёк идти.
Линь Цзиньлоу вертел в пальцах маленькую чайную чашечку на столе, красивое лицо его выражало лишь ленивую беспечность:
— В войсках надо быть первым в бою, с начальством да сослуживцами — дипломатию разводить, с управляющими в лавках — держать суровый вид... Если уж дома нельзя позволить себе быть собой, тогда зачем сдалась такая жизнь?
Услышав такие слова сына, госпожа Цинь смягчилась. Вглядевшись, она заметила, что он и загорел и вроде бы даже похудел. При мысли о том, что законная жена у него — сплошная головная боль, а взятые в дом служанки все как одна кривляки, ни одна ей не по нраву, сердце у неё защемило пуще прежнего от беспокойства. Насилу сосватали ему порядочную девушку, наложницу Цин Лань, но и та теперь на сносях — не может служить ему. А в траур по бабушке Цзэн нельзя новых наложниц брать..
Вздохнув, она сказала:
— Заботься о себе побольше. Не рвись в бой так отчаянно — нам, всей твоей семье, вовсе не нужно, чтобы ты добывал ещё какие-то подвиги и почести.
Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Понимаю. — Помолчав, он добавил: — Матушка, ту девчушку, что при Цао Лихуань была, позвольте мне забрать её.
Госпожа Цинь опешила, лицо её помрачнело.
На самом деле Линь Цзиньлоу изначально собирался оставить Сянлань лично для себя. Но, увидев выражение лица матери, он прикусил язык: слова, уже готовые сорваться с губ, он проглотил и ловко сменил направление разговора:
— У Цин Лань у всех служанок — руки не из того места растут. Хочу найти расторопную. Говорят, та девчушка ещё и шить умеет — как раз пригодится.
Госпожа Цинь поднесла к губам чашку чая и сделала глоток:
— Если не хватает служанок — возьми из моих покоев. Все они вышколены, знают своё место и ведут себя безупречно.
Линь Цзиньлоу улыбнулся:
— Матушка, служанки у вас, конечно, прекрасны. Но мне почему-то кажется, что именно Сянлань — самая подходящая.
Госпожа Цинь слегка нахмурилась.
Сянлань спасла её дочь, к тому же благодаря ей удалось выгнать мерзкую Цао Лихуань. И всё же госпожа Цинь чувствовала: Сянлань хоть с виду и покладиста, а в глубине души вовсе не так уж послушна. Пусть Цао Лихуань была подла и хитра, но то, что Сянлань не раз предавала свою госпожу, — славы ей не делает.. Для служанки, какой бы расторопной, сметливой, грамотной или искусной в рукоделии она ни была — всё это лишь внешнее украшение. Самое первое и главное в служанке — это верность. Даже если госпожа во многом неправа, служанка не должна выносить сор из избы.
Сегодня у госпожи Линь эта девчонка хоть и выглядела жалкой и обиженной, но говорила складно, каждое слово било в цель, и её манера держаться сильно отличалась от прочих служанок. К тому же она была необычайно хороша собой — хоть ещё и не расцвела, но черты лица уже вырисовывались тонкие, словно на картине. Такая красота, вкупе с таким нравом — тут уж поневоле насторожишься.
Госпожа Цинь собиралась отправить Сянлань на кухню — место там тёпленькое, выгодное, но с господами редко видеться придётся. Вроде как и благодарность за услугу, и госпоже спокойнее.. Но теперь, когда старший сын попросил эту служанку себе, она заколебалась.
Линь Цзиньлоу заметил её сомнения. Глаза его чуть прищурились. Внезапно он резко поднялся, подошёл к двери, приподнял занавеску — и, обернувшись, бросил с лёгкой усмешкой:
— Раз матушка молчит, значит, согласна.
Не дожидаясь её возражений, он вышел. Во дворе, под навесом галереи, всё ещё стояла Сянлань, прижимая к груди маленький узелок, — жалкая, растерянная, будто заблудившийся цыплёнок.
Линь Цзиньлоу ткнул в неё пальцем:
— Ты! Чего столбом торчишь? За мной!
Сянлань вздрогнула. Увидев, кто её зовёт, она почувствовала, как по спине пробежал холодок — явно дело пахнет неприятностями. Но делать было нечего: пришлось потихоньку идти за молодым господином.
Они шли извилистыми дорожками сада — и вдруг оказались у павильона Чживэньгуань.
Тунфан Ингэ сидела в плетёном кресле под банановым деревом, прикрыв глаза и предаваясь дрёме. Её служаночка Динсян устроилась рядом на низенькой табуретке и лениво покачивала пальмовым веером, то и дело обмахивая хозяйку. Вдруг она подняла глаза, увидела входящего во двор Линь Цзиньлоу и тут же толкнула Ингэ:
— Барышня, просыпайтесь скорее! Господин вернулся!
Ингэ вздрогнула, распахнула глаза — и точно, он уже шагал по дорожке. Она мгновенно вскочила и воскликнула:
— Господин, вы вернулись!
Голос её прозвучал так томно и нежно, что даже у Сянлань по коже пробежали мурашки. Она невольно обернулась и увидела: волосы у Ингэ были слегка растрёпаны, небрежно, но очаровательно, а щёки казались бледными, с лёгким румянцем болезненной хрупкости. На ней был синий жакет, оттеняющий белоснежную шёлковую юбку, — и вся её фигура словно излучала трогательную, почти болезненную утончённость.
Линь Цзиньлоу лишь слегка кивнул и уже собрался пройти мимо, но Ингэ тут же бросилась вперёд и робко ухватила его за рукав.
— Господин... вы сердитесь на меня? — прошептала она дрожащим, полным страдания голосом. — Почему даже не смотрите на меня?.. Я знаю, я ничтожна... Не смогла сохранить ваше дитя... Эти дни для меня — хуже смерти... Вчера ночью мне снова приснился он — наш мальчик, такой пухленький, цеплялся за мою юбку и плакал: «Папа! Папа!»...
Голос её сорвался, и она зарыдала, всхлипывая, не в силах сдержать чувств.
Динсян тут же подхватила хозяйку под руку, с тревогой и преданностью в глазах:
— Уже несколько дней барышня не спит по ночам — постоянно просыпается от слёз. Я сколько раз уговаривала: Успокойте сердце, не рвите его! Но она всё думает о ребёнке... Так дальше продолжаться не может — боюсь, совсем измучится, и доведет себя до серьёзной болезни...
Но услышав снова слово «ребёнок», Линь Цзиньлоу почувствовал лишь раздражение.
Он никогда особо не тревожился о потомках: для него они были лишь теми, кто через сто лет поклонится у его могилы. Но как на старшего внука главной ветви рода на него с детства возлагали эту обязанность — и дед с бабкой постоянно твердили об этом, и родители не давали забыть. Так что рождение сына стало для него скорее тягостной обязанностью, чем радостью.
Когда Чунъянь подсыпала Ингэ яд и вызвала у той выкидыш, Линь Цзиньлоу пришёл в ярость: Чунъянь жестоко наказали, а Ингэ щедро одарили золотом, серебром и шёлками. После этого он часто заходил к ней, когда возвращался домой.
Сначала, видя её слёзы, он и вправду испытывал сочувствие и даже некоторую грусть — и потому ласково утешал её.
Но теперь, когда она снова подбежала, вцепилась в его рукав и завела ту же жалобную песню, он, ощутил глухое раздражение. И всё же он мягко и спокойно сказал:
— Я не сержусь на тебя. Только перестань каждый день думать об этой боли. Ты и так слаба — зачем сидеть здесь на сквозняке? Иди в свои покои. Как будет время, я зайду проведать тебя.
На ресницах Ингэ ещё дрожали слёзы, но, заметив небольшое раздражение в глазах Линь Цзиньлоу, она с трудом выдавила улыбку, покорно присела в поклоне и тихо, с нежной покорностью произнесла:
— Тогда я пойду заварю для господина свежий чай.
И, плавно повернувшись, ушла, оставляя за собой лёгкий шлейф изящной походки.
Неподалёку, из окна своих покоев, Хуа Мэй смотрела ей вслед. С презрением скривив губы, она прошипела:
— Фу! Бесстыжая лисица! Опять прикидывается больной!
И с громким «бах!» захлопнула ставни.
Сянлань, следовавшая за Линь Цзиньлоу, вошла вслед за ним в восточное крыло Чживэньгуаня. Едва переступив порог, она ощутила тёплый, мягкий аромат, наполнявший комнату. В глубине помещения стояла высокая, стройная девушка — подправляла цветы в вазе. Скулы её чуть выступали, но черты лица были приятны — красота не выдающаяся, но во всём облике чувствовалось мягкое обаяние. Это была Чуньлин — служанка наложницы Цинлань.
Увидев Линь Цзиньлоу, Чуньлин тут же отложила лейку и заторопилась:
— Господин пришёл! Наложница Цинлань вышла прогуляться и ещё не вернулась. Прошу вас, садитесь, подождите немного — сейчас пошлю девочку, чтобы её позвали.
— Не надо звать, — спокойно ответил Линь Цзиньлоу. — Пусть погуляет, раз уж ей так хочется.
Он махнул рукой назад, подозвал Сянлань и сказал:
— Это Сянлань. Теперь она будет тут служить. Говорят, она хорошо шьёт. Определи её куда-нибудь, пока пусть побудет второго ранга.
Чуньлин, увидев, что девушку привёл сам господин, сразу поняла: нельзя проявлять ни малейшего пренебрежения. Она поспешно закивала:
— Конечно, конечно!
Затем добавила:
— К слову, у нас как раз не хватает горничных для уборки. Раньше за тунфан Чунъянь ухаживала одна девочка — Индиэ. Сейчас её в чайную определили, выполнять грубую работу. Но госпожа Цинлань заметила, что руки у неё быстрые, и решила взять к себе. Даже главная госпожа одобрила..
Линь Цзиньлоу равнодушно перебил:
— Зачем докладывать мне такие мелочи?
С этими словами он обернулся и бросил на Сянлань долгий, пристальный взгляд — глубокий, будто пытаясь что-то прочесть в её глазах. Потом развернулся и вышел.
Чуньлин тут же принялась оглядывать Сянлань с головы до ног, расспрашивая, где та раньше служила, какие умения имеет и прочее. Голос её звучал ласково и приветливо, но стоило ей услышать, что Сянлань прежде служила барышне Цао Лихуань, и глаза Чуньлин вспыхнули живым любопытством — явно захотелось выведать все сплетни и тайны. Однако, увидев, что Сянлань глядит на неё с простодушным, почти глуповатым видом, она с трудом подавила своё нетерпение и весело сказала:
— Раз уж пришла к нам, значит, теперь мы одна семья! Пойдём, сестрёнка, покажу тебе твою комнату.
Пока они разговаривали, в комнату вошла служанка по имени Индиэ, тоже с узелком в руках.
Сянлань сразу узнала её — это была та самая девушка, с которой они вместе пришли в усадьбу. Узнав её, Сянлань дружелюбно улыбнулась.
Но Индиэ лишь гордо вскинула подбородок, отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто вовсе не заметила её улыбку.
Сянлань на миг опешила, но тут же отвела глаза — больше не пытаясь проявить дружелюбие. Она молча подхватила свой узелок и последовала за Чуньлин.
Новое жилище Сянлань располагалось в правом боковом покое восточного крыла. В комнате стояли три кровати, но пространство не казалось тесным. На каждой лежали полупотрёпанные, но ещё крепкие одеяла и подушки с узором из золотых монет и питонов — роскошная парча, хоть и не первой свежести. Под кроватями стояло по сундуку с замком и ключом.
У окна тянулся узкий комод: на нём стояли круглое зеркало, шкатулка для туалетных принадлежностей, флаконы с душистым маслом, румяна и белила. Рядом — два маленьких лаковых столика: на одном — чашки, на другом — ваза со свежими цветами. Рядом с ними — блюдце с парой-тройкой сочных фруктов. В углу комнаты красовался шкаф в форме цветка айвы, а на стене висела картина «Возвращение весны». Тут же стояли табуретки-пуфики и прочая мебель в изящном вкусе — всего не перечесть.
Чуньлин проводила обеих девушек в покои и тут же вышла.

Комментарии

Загрузка...