Хуэйэр на трясущихся ногах подошла ближе — колени её подкосились, и она рухнула в земном поклоне.
Госпожа Цинь взглянула на неё: заурядная на внешность, слегка полноватая служанка, одетая в чёрную кофточку с узором «кэсы», под ней — простое серебристо-белое шёлковое платье. На шее — тонкая цепочка с маленьким золотым замочком, на запястьях — парные изящные золотые браслеты. Брови подведены, волосы аккуратно уложены — наряд явно не для простой горничной, а почти как у барышни. Сразу было видно: девчонка у своей госпожи на особом счёту.
Госпожа Цинь презрительно фыркнула:
— А вот и ты! Слышала я, ты не раз одаривала этих троих золотом и серебром, всячески строя козни против третьего господина. Говори! Кто тебе велел?!
От страха у Хуэйэр ледяными стали и руки, и ноги. Она подняла глаза на Цао Лихуань — та сидела неподвижно, лицо её было бесстрастно, взгляд упрямо отведён в сторону.
Хуэйэр опустила голову и лихорадочно стала перебирать в голове мысли: «Всё равно я не из дома Линь, я принадлежу семье барышни. Ничего они мне не сделают, права не имеют.. А если я сейчас скажу, что это барышня меня подослала... тогда мне точно не жить!»
И, яростно стуча лбом о пол, принялась выкрикивать:
«Во всём виновата я одна! Это я ослепла от глупости и всё это затеяла, остальные здесь ни при чём! Умоляю, госпожа, пощадите! Барышня, пощадите!»
Услышав эти слова, Цао Лихуань почувствовала, как с плеч свалился тяжёлый камень.
Но госпожа Цинь лишь холодно усмехнулась:
— Ты сама всё это затеяла? Зачем? И потом — откуда у тебя золото и серебро? Простая служанка — и вдруг такие драгоценности? Кто тебе их дал?
А Хуэйэр всё судорожно била лбом об пол:
— Я... я отвечаю за драгоценности в сундуках... Всё... всё это я украла... Я...
Цао Лихуань стиснула зубы и, не выдержав, резко произнесла:
— Хуэй-эр — моя служанка. Если она провинилась, я сама её накажу и обязательно дам тётушке объяснение случившемуся.
Взгляд госпожи Цинь стал ледяным, она устремила его прямо на Цао Лихуань, ударила ладонью по столу и, ткнув пальцем в стоявшую рядом Чжао Юэчань, приказала:
— Ты! Пойди и плюнь ей в лицо! Пусть вспомнит, каковы правила поведения у благородной девицы!
Чжао Юэчань тотчас шагнула вперёд и с силой плюнула в лицо Цао Лихуань, крикнув:
— На колени! Когда старшие наставляют слуг, почему ты встреваешь? И это называется девушкой из знатной семьи — ни капли достоинства! Видишь, я стою безмолвно и слушаю, а Хуэйэр — твоя служанка! Это ты плохо её воспитала! Госпожа ещё тебя не корила, а у тебя уже язык чешется?!
Цао Лихуань никогда в жизни ещё не подвергалась подобному унижению. Внутри всё кипело от ярости, будто бурлящая река готовая вырваться наружу, — но она не посмела перечить. Покорно опустившись на колени, она склонила голову.
Госпожа Цинь тем временем взяла чашку чая, не спеша сделала глоток и, едва шевеля губами, произнесла:
— Пусть Хуэйэр и твоя служанка, но она осмелилась пойти на подлость, пытаясь запятнать репутацию потомков нашего дома Линь. Кто её подстрекал и откуда у неё взялись деньги на подкуп — вам самим лучше знать. Я не разоблачаю всё до конца только ради того, чтобы сохранить вам лицо...
Вот тут Цао Лихуань уже не выдержала — резко вскочила на ноги и гневно воскликнула:
— Так значит, тётушка прямо обвиняет меня в том, что это я подослала Хуэйэр?! У вас есть хоть какие-то доказательства?!
Госпожа Цинь на миг опешила, а затем в ярости снова хлопнула ладонью по длинному столу. Её доверенная служанка, нянька Хунцзянь, мгновенно шагнула вперёд, размахнулась и со всей силы дала Цао Лихуань пощёчину.
— Снова смеешь перечить старшим?! Осмеливаешься допрашивать саму госпожу?! — заорала она. — Скажи ещё слово — вырву тебе язык!
Затем, с холодной усмешкой глядя на потрясённую девушку, добавила:
— Какая ты там барышня из знатного рода — мне всё равно! Я и самого господина Циньлоу лупила в своё время! Не нравится — беги жаловаться к старой госпоже или старому господину! Неужели твои родители совсем не научили тебя приличиям?!
Госпожа Цинь повысила голос, и слова её прозвучали как приговор:
— Ты уже выросла, завела всякие непристойные мысли да ещё и защищаешь свою прислугу! Ладно, если не желаешь слушать мои наставления — так тому и быть. Но оставаться в саду на заднем дворе я тебе больше не позволю. Сегодня же ты переедешь. Если хочешь вернуться к брату — мы подготовим для тебя повозку и проводим. Не хочешь — на западной стороне за усадьбой есть пустующий дворик. Живи там. Но знай: с этого момента тебе запрещено ступать в сад и ногой! Сейчас же ступай собирать вещи!
Затем, переведя взгляд на Хуэйэр, госпожа Цинь продолжила со сдержанной усмешкой:
— Пусть ты и не служанка нашего дома Линь, но раз уж решила подлым языком опорочить доброе имя нашего третьего господина, то не надейся остаться безнаказанной! Сегодня я непременно с тобой разберусь!
Она взглянула на свою старшую служанку Хунцзянь.
Та, поняв намёк, громко объявила:
— Уведите Хуэйэр за вторые ворота на передний двор и всыпьте ей тридцать палок! Спустив штаны и оголив зад!
Слова «оголив зад» буквально вышибли душу из Хуэйэр. За вторыми воротами — там, где постоянно сновали мужчины слуги и конюхи, — быть выпоротой обнажённой означало навсегда лишиться всякого достоинства и чести. О хорошем замужестве можно было забыть на всю оставшуюся жизнь. Не в силах сдержаться, она громко зарыдала:
— Я виновата! Виновата, госпожа! Пощадите! Барышня... барышня, спасите!..
Но не слушая её вопли, несколько крепких служанок уже схватили её под руки и потащили прочь.
В комнате воцарилась такая тишина, что упади сейчас иголка, было бы слышно.
Госпожа Цинь медленно повернулась обратно и снова взглянула на Хунцзянь. Та едва заметно кивнула и, обращаясь к трём служанкам, всё ещё стоявшим на коленях у подножия зала, произнесла чётко и холодно:
— Жену У Саня — лишить трёх месяцев жалованья и риса, перевести на службу у вторых ворот. И дать тридцать ударов по лицу.
— Жену Фэн Шуаня — также лишить трёх месяцев жалованья и риса, с сегодняшнего дня назначить в сторожку западных ворот сада. И тоже дать тридцать ударов по лицу.
Затем она перевела взгляд на последнюю дрожащую служанку:
— Сыцяо... Ты, будучи прислугой при третьем господине, посмела пойти на предательство. В доме Линь тебе больше не место. Раз сердце твоё тянется к другой барышне — так вот и иди к ней служить! С сегодняшнего дня ты передаёшься в услужение к барышне Хуань. Сейчас же принесут твой рабский договор. А пока — вывести и дать десять ударов палками. Потом пускай собирает свои вещи и убирается прочь.
Сыцяо разрыдалась во весь голос:
— Госпожа! Пощадите, не прогоняйте меня! Я... я просто ослепла от глупости! Простите, я больше никогда на такое не осмелюсь!
Но её уже тащили прочь — несколько служанок подхватили её под руки и вывели, не дав договорить.
Госпожа Цинь сидела неподвижно, как изваяние — строгая, невозмутимая.
— Кто ещё обычно прислуживает в Лоусюэу? — спросила она.
Услышав это, Сянлань поспешно вышла из внутренних покоев и опустилась на колени перед госпожой Цинь, и за ней последовали Хуай Жуэй и мамка Лю..
Госпожа Цинь внимательно осмотрела каждую, поочерёдно расспросила: как зовут, сколько лет служат, откуда родом. Затем сурово отчитала их всех:
— Если хоть одна из вас посмеет подбивать господина на дурное — сами знаете, чем это кончится. Ноги переломают — и выкинут на улицу!
Наконец она перевела взгляд на Цао Лихуань, всё ещё стоявшую прямо, бледную, с сжатыми кулаками, и бросила ей небрежно:
— Отныне живи как знаешь и сама о себе заботься.
После этих слов она поднялась и, окружённая свитой, величественно покинула покои.
Сянлань была ошеломлена — столь стремительно и жёстко госпожа Цинь разобралась с делом, даже не устраивая никаких допросов.
«Вот это сила! — подумала она про себя. — Даже не стала выяснять подробности — сразу объявила: всё это затеяла Цао Лихуань, чтобы через свою служанку пустить слухи. Ясно же — пришла сюда не ради выяснения правды, а чтобы припугнуть. Убила курицу, чтобы обезьянам неповадно было... А Цао Лихуань — и есть та самая обезьяна. Если окажется умной, и отныне оставит свои мелкие уловки, то ещё сможет благополучно выйти замуж. А если нет...»
杀鸡儆猴 - Убить курицу, чтобы напугать обезьяну. Наказать одного (слабого или виновного), чтобы предостеречь других (особенно тех, кто потенциально мог бы совершить подобное). Это демонстративная кара, цель которой — не столько справедливость, сколько устрашение и превентивное воздействие на более важных или многочисленных «зрителей». Показательная порка.
杀鸡儆猴 - Убить курицу, чтобы напугать обезьяну. Наказать одного (слабого или виновного), чтобы предостеречь других (особенно тех, кто потенциально мог бы совершить подобное). Это демонстративная кара, цель которой — не столько справедливость, сколько устрашение и превентивное воздействие на более важных или многочисленных «зрителей». Показательная порка.
Как раз в этот момент раздался оглушительный грохот — Цао Лихуань смахнула со стола все чашки для чая, и те со звоном покатились по полу, с жалобным звуком бьющегося фарфора:
— Старая ведьма! Ещё пожалеешь! Когда-нибудь я тебя живьём на куски порву!
Сянлань, опустив голову, молча ушла в свою комнатку. Все эти намёки и наставления госпожи Цинь, возможно, пропали впустую.
Цао Лихуань и раньше не стеснялась грозиться при всех:
— Какая она мне тётушка, какая госпожа?! Пусть только посмеет мне жизнь испортить — я ей отплачу так, что век помнить будет!
Упрямая, злопамятная, ни капли раскаяния — раз обидели её, уже никогда не забудет. И кто знает, до чего ещё дойдёт эта особа, если так и не возьмётся за ум?... Не устроит ли в скором времени в доме настоящую бурю?.

Комментарии

Загрузка...