Между тем, вернувшись в свои покои, госпожа Ван всё ещё не могла успокоиться. Она тут же велела слугам собрать вещи Линь Цзиньтиня и ещё в тот же вечер отправила его жить в дом к Сун Кэ.
Её доверенная нянька, мамка Цянь, тихо сказала:
— Так даже лучше. Пусть молодой господин пока переждёт в стороне. Как только старшая ветвь семьи разберётся с этой нахалкой, он сможет спокойно вернуться.
— Ещё раз напомни Суцзюй, — громко распорядилась госпожа Ван, — чтобы взяла побольше одежды, и тех сладостей, что Цзиньтин любит, тоже пусть возьмёт с запасом — несколько свёртков.
Услышав ответ служанки за дверью, она наконец перевела дух, откинулась на роскошный диван и потерла виски:
— Я, конечно, понимаю, о чём ты говоришь. Но всё равно... эта история давит на сердце, как камень.
Мамка Цянь мягко улыбнулась:
— Молодой господин Кэ — прилежный, благовоспитанный юноша. О чём тут тревожиться, госпожа? Да и, по правде сказать, он бы отлично подошёл нашей барышне Лин. Шучу, конечно, но если бы они в самом деле породнились, вышло бы самое настоящее родство поверх родства.
Госпожа Ван махнула рукой с видом полного безразличия:
— Кэ, конечно, славный мальчик. Но его семья давно обеднела. Пусть даже говорят: «И мёртвый верблюд больше живой лошади», — но наша Лин с пелёнок росла в роскоши: вокруг неё с детства крутится не меньше восьми служанок! Как я могу допустить, чтобы моё дитя, выйдя за него, окунулась в бедность? Сердце разорвётся от жалости!
Мамка Цянь вздохнула про себя. У её госпожи глаза всегда были такими узкими — будь у неё хоть капля ума, как у госпожи Цинь, за все эти годы она бы не терпела столько унижений и обид — и явных, и скрытых.
— Молодой господин Кэ человек целеустремлённый, — осторожно заметила она. — Если в следующем году на весеннем экзамене он займёт достойное место...
— Ну и что с того? — перебила госпожа Ван, качая головой. — Без покровителей и без денег никакой должности приличной не получит.
Она решительно махнула рукой:
— Мамка, больше не заговаривай об этом. Кэ — хороший мальчик, я сама постараюсь подыскать ему подходящую невесту из другой семьи. А наша Лин... я не допущу, чтобы она жила в бедности ни одного дня.
Мамка Цянь тихо сказала:
— Раз вы так решили, госпожа, я не смею настаивать. Только вот барышня Лин уже подрастает и, похоже, сама кое-что задумала. Всю неделю пристаёт к брату, расспрашивая про господина Кэ, каждый день бегает во двор Воянь, надеясь случайно с ним встретиться. Говорит даже, что хочет освоить шитьё и вышить ему пару сапог. А на днях ещё жаловалась, что из-за траура нельзя носить яркие наряды, и просила заказать новый серебряный гарнитур — весь в цветах и узорах весеннего сада.
— Ой, да что же это такое! — воскликнула госпожа Ван, чуть ли не подскочив с места. — Скажи-ка мне, мамка, за что мне такие беспокойные дети? Ни один из них не даёт мне передохнуть!
Мамка Цянь мягко сказала:
— Успокойтесь, сударыня. Просто имейте в виду: у барышни Лин уже есть свои мысли на этот счёт.
При этом она тревожно взглянула на госпожу Ван. Её хозяйка славилась тем, что постоянно путала всё в доме: когда не надо — мечется, как угорелая, а когда нужно действовать быстро — тянет резину. Всё эти годы семья держалась лишь благодаря заботе нескольких верных слуг. Поэтому, говоря «имейте в виду», мамка и сама не была уверена — дошло ли это до ума госпожи Ван или нет.
Та между тем снова потёрла виски и велела служанке Санху принести ей пилюлю для успокоения духа. Санху аккуратно сняла восковую оболочку с лекарства, и госпожа Ван как раз собиралась проглотить его — как вдруг Линь Дунлин резко откинула занавеску и ворвалась в комнату.
Девушка метнулась по сторонам, оглядываясь, пробежала через гостиную в спальню, а потом даже заглянула за занавеску в соседнюю комнату.
Госпожа Ван и так была в дурном настроении, но всё же положила пилюлю в рот и, запинаясь, пробормотала:
— Ты чего ищешь?
Нрав у Линь Дунлин был точь-в-точь как у матери — порывистый и нетерпеливый.
— Где же братец Ифэй? — выпалила она. — Только что во дворе услышала от служанок: он пришёл! Так куда же он делся?
С тех пор как она узнала, что её сёстры зовут Сун Кэ «господин Сун», ей это стало не по нраву. Она долго думала, как бы выделиться и показать особую близость, и решила называть его по литературному имени — «Братец Ифэй».
Услышав эти слова — «братец Ифэй» — госпожа Ван чуть не подавилась пилюлей и закашлялась так, что задохнулась. Мамка Цянь тут же бросилась похлопывать её по спине, а потом, строго глядя на Линь Дунлин, сказала:
— Молодой господин Сун уже ушёл.
Линь Дунлин надула губы:
— Эх, зря я ходила переодеваться! Только время потеряла. Может, и встретились бы...
Госпожа Ван чуть не лишилась чувств от возмущения и гневно воскликнула:
— Ты — благородная барышня из знатного рода! Как ты смеешь так открыто и бесстыдно тосковать по мужчине? Разве я тебя так воспитывала?!
Линь Дунлин закатила глаза и буркнула себе под нос:
— Братец Ифэй — не чужой нам. Что тут такого, если я о нём думаю?
Госпожа Ван всплеснула руками, вскочила с места и подошла к Линь Дунлин. Несколько раз больно ткнув пальцем ей в лоб, она прошипела сквозь зубы:
— Дурочка! Если такие слова дойдут до чужих ушей, как ты вообще будешь жить дальше? Пусть Сун Кэ хоть трижды твой двоюродный брат — он всё равно чужой! Вы оба уже не дети. Я даже Цзиньтина отправила жить с ним, чтобы избежать ненужных сплетен! Послушай меня: больше не смей встречаться с Сун Кэ! Если он снова придёт в наш дом — чтобы даже не приближалась к нему! А не то пожалуюсь отцу!
Линь Дунлин пришла в полное смятение — но вовсе не из-за запрета видеться с Сун Кэ. Её мысли мгновенно устремились к другому: если брат переедет, то шансов случайно встретить «братца Ифэя» почти не останется!
— Да ведь Цзиньтинь отлично живёт и в павильоне Воянь! — воскликнула она в тревоге. — Зачем ему переезжать?!
Мамка Цянь спокойно пояснила:
— Молодой господин уже подрос. Совершенно естественно, что ему пора жить подальше от заднего двора и женских покоев.
Но Линь Дунлин была в ярости. Глаза её вдруг расширились, она ткнула пальцем в мамку Цянь и резко крикнула:
— Заткнись! Я с матерью разговариваю — ты чего лезешь?!
Мамка Цянь остолбенела.
Госпожа Ван вспыхнула от гнева, дёрнула дочь за плечо и прикрикнула:
— Да чтоб язык у тебя отсох! Даже твой брат обращается с мамкой Цянь с почтением, а ты осмеливаешься так грубить? Ещё одно слово — и познакомлю тебя с семейным уставом!
Тут же её взгляд упал на наряд дочери: поверх новенькой парчовой юбки цвета золотистой хризантемы, вышитой тонкими нитями, из-под ворота мелькала алая сорочка с вышивкой. Белая отделка лишь подчёркивала эту дерзкую яркость. На голове сверкали серебряные шпильки с драгоценными вставками, лицо было густо покрыто румянами и пудрой — всё вместе это создавало вызывающе кокетливый образ.
Госпожа Ван задохнулась от возмущения:
— Да ведь мы ещё в трауре по прабабушке! Посмотри на себя! Красная одежда, яркие украшения, румяна, пудра... Ты совсем совесть потеряла?! Люди будут пальцем показывать за твоей спиной!
Госпожа Ван от природы была мягкосердечной матерью, избаловавшей младшую дочь, да и характер имела слишком уступчивый — в воспитании детей всегда грозила громко, но била слабо. Линь Дунлин привыкла ей перечить и вовсе не боялась. Поэтому все угрозы матери только что прозвучали для неё, как музыка для глухого.
Она лишь крепче ухватила рукав матери и в тревоге затараторила:
— Мама, как ты можешь прогнать брата? Если он уедет, как тогда братец Ифэй будет заходить к нам в дом?
Госпожа Ван резко вырвала руку, но Линь Дунлин тут же снова уцепилась за неё. Щёки её пылали, и она с трудом подавляя стыд, запинаясь, прошептала:
— Мама... братец Ифэй... он... он ведь прекрасен! Ум, учёность, благородство — во всём он лучший! Тётушка меня обожает, да и он ко мне так добр... Я... я...
— Ты-ты-ты... Да что ты вообще несёшь?! Хочешь меня до смерти довести?! — Госпожа Ван, дрожа от ярости, едва могла выговорить слова. — Слушай сюда: Сун Кэ — всего лишь твой двоюродный брат! Немедленно выкинь из головы все эти непристойные мысли!
Линь Дунлин вспыхнула гневом, топнула ногой и закричала, уже не сдерживаясь:
— Я так и знала! Так и знала! Вам просто не нравится, что его семья теперь разорена! Вы все — жадные, корыстные, презираете бедных и льнёте к богатым! Настоящие лицемеры!
Мамка Цянь резко повысила голос:
— Замолчи немедленно! Как ты смеешь так грубо разговаривать со старшими, барышня Лин?!
Линь Дунлин презрительно усмехнулась:
— Что такое? Попались с поличным — и сразу в ярость? Никогда бы не подумала, что мать окажется такой алчной женщиной, что смотрит лишь на богатство в доме жениха!
Лицо госпожи Ван то вспыхивало красным, то бледнело. От природы она не была резкой на язык, и теперь, оглушённая обидой, только плакать и могла. Она уже потянулась за платком, как вдруг у дверей раздался гневный окрик:
— Мерзавка! Ты что несёшь?!
В следующий миг в комнату,словно ураган, ворвался человек и со всей силы ударил Линь Дунлин по щеке.
— Ещё раз осмелишься так позорить семью — ноги переломаю! — прорычал он, грозя пальцем.
Госпожа Ван, увидев, что это второй господин Линь — её муж Линь Чанминь, — и тут же ахнула от испуга. И Линь Дунлин тоже остолбенела: отец был для неё самым страшным человеком на свете. Вся её дерзость мгновенно испарилась. Она стояла, прижав ладонь к раскалённой щеке, растерянная и ошеломлённая, а слёзы сами катились по лицу.
Линь Чанминь грозно сверкал глазами; его смуглое лицо налилось тёмно-багровым оттенком от ярости.
— Брак — дело родителей! — прорычал он. — Ты — благородная барышня из знатного дома, а ведёшь себя как последняя уличная девка, сама бегаешь за мужчиной! Если это просочится наружу, мы будем навсегда опозорены! Лучше уж я сразу прикончу тебя, дрянь такую, чем терпеть такой срам!
С этими словами он занёс руку, чтобы снова ударить, и Линь Дунлин инстинктивно отпрянула в сторону, пытаясь увернуться.
Госпожа Ван в ужасе бросилась к мужу, обхватила его руку и, упав на колени, зарыдала:
— Господин, успокойтесь! Тело Лин — нежное, хрупкое... не бейте её больше!
Линь Чанминь резко оттолкнул жену и, указывая на неё, заорал:
— Это и твоя вина! Невежественная дура! Это так ты воспитываешь мою дочь? Даже девки из притонов стыдливее и благопристойнее вас обеих!
Госпожа Ван захлебнулась от обиды, комок подступил к горлу — и она снова зарыдала, всхлипывая в голос.
Линь Чанминь перед этим уже выпил несколько чаш вина. Вернувшись домой, он услышал шум из комнаты ещё за дверью, постоял у входа и за это время успел понять почти всю суть происходящего. Он и раньше не питал особой привязанности к жене, а теперь, узнав, что за всем этим стоят её родственники, возненавидел её ещё сильнее. В ярости он занёс руку и звонко ударил её по лицу:
— Вот какие у нас тут гости ошиваются из твоего благородного рода! Пришли поживиться за наш счёт, да ещё и дочь мою увести замышляют! Чтоб ему пусто было, этому мелкому проходимцу!
Он налился багровой яростью, глаза выкатились, и, тыча пальцем прямо в жену, заорал:
— Ты — проклятие для всего рода Линь! С тех пор как женился на тебе, ни одного спокойного дня! Если ещё раз устроишь подобную мерзость — выгоню тебя вон, разведусь к чёрту с такой бесстыжей бабой!
Госпожа Ван, охваченная и стыдом, и обидой, зарылась лицом в подушку на кушетке и разрыдалась во весь голос.
Линь Дунлинь же была до того напугана, что вся её дерзость и запал испарились без следа. Она стояла в углу, прижав ладони к лицу, оцепеневшая.
Линь Чанминь, немного выместив злость, протрезвел. Он ведь вернулся домой всего лишь за деньгами — поиграть с друзьями. Фыркнув, он направился в спальню и прямо из ящика туалетного столика жены вынул пять лянов серебра. Уходя, снова обернулся к дочери и грозно бросил:
— Знай: я уже нашёл тебе жениха! Отличная, почтенная партия! Если ещё раз услышу, что у тебя другие мысли — придушу своими руками!
С этими словами он резко отшвырнул занавеску и вышел.
Госпожа Ван всё ещё лежала на кровати, рыдая в подушку. Мамка Цянь сначала попыталась утешить её, но, видя, что это бесполезно, подошла к Линь Дунлин, мягко взяла её за руку и отвела в угол.
Глубоко вздохнув, она потянулась к ладони, которой девушка прикрывала щёку:
— Покажите-ка, барышня, сильно ли ударил отец? Если синяк останется, надо скорее намазать рассасывающим средством.
Но Линь Дунлин чувствовала лишь стыд и унижение. Она молча плакала, упрямо сжимая пальцы на щеке и не желая их опускать.
Мамка Цянь тихо сказала:
— Послушайте, барышня Лин... Простите меня, старую, за прямоту, но вы же сами знаете, как нелегко живётся нашей госпоже. Зачем же вы, упрямая, ещё больше её мучаете? Подойдите, покайтесь перед матерью — ну, пожалуйста.
Но в этот миг в голове Линь Дунлин звучали лишь слова отца: «Я уже нашёл тебе жениха!» — и от этого её охватили страх и ужас. А боль от пощёчины, ещё свежая, вдруг вспыхнула новой волной ненависти. Ей было совсем не до того, плачет ли мать или нет.
— Вы все хотите моей смерти! — закричала она сквозь слёзы, топнула ногой и, прикрыв лицо руками, выбежала из комнаты.
Мамка Цянь тут же отправила за ней служанку, чтобы та следила, куда побежит барышня, а сама вернулась к госпоже Ван и попыталась её утешить:
— Не горюйте, госпожа... Сегодня господин просто выпил лишнего, вот и сорвал зло. Обычно-то он ведь не такой...
Но, произнося это, она сама почувствовала, как фальшиво звучат её слова, и осеклась.
Госпожа Ван плакала так, что даже икать начала; лишь спустя долгое время она немного успокоилась и, всхлипывая, прошептала сквозь слёзы:
— Ну почему Лин такая непослушная? Зря я её так распустила.. Я ведь думала — ещё ребёнок, пусть побалуется... А теперь вижу: выросла, а вместо радости — одно разочарование моему материнскому сердцу...
И снова зарыдала, тихо и горько.
Мамка Цянь покачала головой и ласково похлопывала хозяйку по спине, помогая ей перевести дух:
— Барышня ещё слишком молода, госпожа. Просто поговорите с ней по-доброму, объясните всё как следует — она поймёт вашу заботу и боль.
Госпожа Ван покачала головой, и из глаз её снова скатились несколько слезинок. Только спустя долгое время она тихо распорядилась:
— Отец только что ударил Лин... Сейчас у неё наверняка сердце разрывается от обиды. Мамка, передай на кухню — пусть приготовят несколько её любимых сладостей. А ещё в прошлый раз она говорила, что хочет сшить новые наряды... У меня в шкафу остался отрез белоснежного парчового шёлка — позже пошли ей.
Мамка Цянь невольно вздохнула. Так всегда бывало: после каждого выговора или наказания госпожа Ван тотчас начинала тревожиться, не обиделась ли дочь, не страдает ли, и спешила загладить вину подарками и лаской. А вскоре снова начинала потакать и баловать — и всё, что было сказано в упрёк, растворялось, как дым.

Комментарии

Загрузка...