Старшая госпожа Линь, женщина за шестьдесят, была добродушна на вид — полноватая, с мягкими чертами лица, будто статуя Будды, источающая покой. Её волосы уже поседели и были аккуратно собраны в пучок с помощью гребня из белого жасмина. На лбу поблёскивала жемчужная повязка, а на теле — шелковое платье цвета инея. В руках она неторопливо перекатывала пару гладких вэньваньских орехов.
文玩核桃 (wénwán hétao) - Это не съедобные орехи, а особые парные дикие грецкие орехи, которые не едят, а «обкатывают в руках» как предмет хобби, медитации и упражнения для кистей. Эти орехи собирают зелёными, твёрдыми, с плотной, рельефной скорлупой. Их тщательно подбирают попарно — по размеру, форме, рисунку бороздок — и месяцами, годами катают в ладонях. От трения они темнеют, приобретают глубокий янтарно-коричневый блеск и становятся гладкими, как полированный камень.
文玩核桃 (wénwán hétao) - Это не съедобные орехи, а особые парные дикие грецкие орехи, которые не едят, а «обкатывают в руках» как предмет хобби, медитации и упражнения для кистей. Эти орехи собирают зелёными, твёрдыми, с плотной, рельефной скорлупой. Их тщательно подбирают попарно — по размеру, форме, рисунку бороздок — и месяцами, годами катают в ладонях. От трения они темнеют, приобретают глубокий янтарно-коричневый блеск и становятся гладкими, как полированный камень.
Услышав плач, она слегка приподнялась, и тут же её горничная Сюэчжань мгновенно подскочила, поддержала госпожу и ловко подсунула за её спину два пуховых валика в чехлах цвета тёплой горчицы, с вышитыми золотыми змеями.
— Ну что случилось? — произнесла старшая госпожа Линь спокойно и мягко. — Вставай, вставай скорее! Вам, девушкам, , не пристало так ныть и реветь без толку. Говори, что стряслось — вставай и рассказывай.
Но Цао Лихуань не только не встала, но и с громким стуком дважды ударилась лбом об пол. По её лицу катились слёзы, но в глазах светилась упрямая, почти отчаянная мольба. Она всхлипывала:
— Старшая госпожа... Только что я совершила проступок и рассердила тётю Цинь. Я знаю — я виновата! Прошу тётю наказать меня, как она сочтёт нужным, только... только не прогоняйте меня...
Голос её дрогнул, и она зарыдала — тихо, жалобно, как раненная птичка.
Госпожа Цинь ответила ровно, без тени гнева:
— Разве не ты затаила обиду на нас? Отчего же теперь говоришь, будто мы тебя выгоняем?
Цао Лихуань замотала головой так отчаянно, что серёжки захлестали её по щекам:
— Нет, нет, тётя! Я наговорила глупостей... Простите меня — я ведь ещё молода, глупа, несмышлёна! Пожалейте сироту, что, как ряска на ветру, с детства плывёт без корней и без приюта. Никто не наставлял меня, никто не учил — вот и выросла своевольная.. Стала огрызаться со старшими, как невоспитанная... — Она перевела взгляд: сначала на старшую госпожу Линь, потом на госпожу Цинь — и в глазах её дрожали слёзы. — Я... я и правда виновата... Простите Лихуань... пожалуйста...
Госпожа Вань была доброй душой — она ничего не знала о недавнем скандале и лишь видела, как Цао Лихуань, вся в слезах, дрожит и трясётся на коленях перед старшей госпожой. Ей стало жаль девушку, и она уже собралась заступиться:
— Ну ведь правда ... Лихуань ещё совсем молода, она же...
Но тут же поймала взгляд госпожи Цинь — тот самый, что молча, но ясно говорил: «закрой рот». И тут же умолкла.
А внутри у госпожи Цинь всё кипело. Ещё в столице она слышала, что эта Цао Лихуань держится заодно с Чжао Юэчань, что обе они втираются в доверие к роду Линь, выманивая выгоды и милости. Всё это время она ловко притворялась смиренной и услужливой перед старшим господином и старшей госпожой. А сегодня — на тебе! — все её манеры, что речи, что поведения — были ничем не лучше, чем у базарной бабы. Отвращение в душе госпожи Цинь только усилилось. Она уже порадовалась подвернувшемуся случаю избавиться от этой нахлебницы, да не ожидала, что та окажется такой хитрой. Это же надо.. Девчонка бросилась к старшей госпоже, да ещё с такими слезами и воплями.
Глубоко вдохнув, чтобы сдержать раздражение, госпожа Цинь холодно произнесла:
— Тогда скажи: в чём именно твоя вина?
— Я... не должна была огрызаться на старших, не должна была ругаться и драться со служанками, не должна была сердить тётю... — Цао Лихуань всхлипнула, голос её дрожал от страха и надежды. — Тётя, простите... пожалуйста...
— Нет, нет.. Погоди-ка.. Ты ведь обвиняла старшую госпожу, мол, она держит тебя за чужую, — спокойно, почти лениво продолжала госпожа Цинь, пересказывая дословно всё, что Цао Лихуань наговорила ей. — Сказала, что это семейный пир, а две служанки всё равно не пустили тебя даже на порог, — и разве после этого остальные слуги станут тебя уважать как настоящую барышню дома Линь? Так всё было?
Старшая госпожа Линь слушала, и лицо её заметно потемнело — ей явно было неприятно слышать подобное при всех.
Но Цао Лихуань, к всеобщему изумлению, не смутилась. Наоборот — она как будто ждала этих слов. На губах её дрогнула горькая, почти безнадёжная улыбка:
— Тётя, а вы знаете, что говорили мне эти самые служанки? — голос её задрожал, но зазвучал с неожиданной силой. — Сказали: «В роду Линь настоящие господа — только старшие господин и госпожа, их сыновья и дочери. А ты кто такая? Восьмая вода на киселе, что жирует за чужой счёт. Ты ничтожество, ниже по положению любой служанки!»
Она замолчала на миг, сглотнув ком в горле, и добавила тихо, но так, чтобы все услышали:
— Каждое их слово — было как нож в сердце... Да, я сирота, родителей давно лишилась... Но слова «стыд» и «честь» ещё не забыла! Разве можно было смолчать, выслушав такое?..
Она зарыдала — тихо, жалобно, прижав к лицу рукав. Слёзы размазали румяна и тушь, оставив следы на белой ткани, — и от этого её облик стал ещё более уязвимым, почти по-детски беспомощным.
На лице госпожи Вань проступило явное сочувствие, даже старшая госпожа Линь, казалось, смягчилась и уже не могла смотреть на девушку без жалости. А Сюэчжань, услышав, что та вот-вот начнёт втягивать в скандал Люй Бэй, забеспокоилась и бросила тревожный взгляд на госпожу Цинь.
Но та оставалась невозмутимой, будто лёд:
— И из-за этого ты начала скандал? Забыла о всяком приличии и устроила драку с простой служанкой? Кричала: «Мерзкая тварь!», «Падаль!» — где же твоё благородство, где воспитание девушки из знатного рода? Я лишь хотела тебя образумить, а ты не только обиделась — ещё и на меня, и на старшую госпожу злобу обратила! Мы не ждали от тебя благодарности за всё, что род Линь для тебя сделал, но и такой чёрной злобы от тебя тоже не ожидали.
Цао Лихуань, выслушав эти слова, зарыдала ещё сильнее. Она подползла на коленях ближе, слёзы катились по её щекам, а голос срывался:
— Тётя! Я совсем ещё молода, глупа, сердце моё вскипело, как масло в кипятке — оттого и слова такие вырвались! Понимаю, почему вы рассердились — сама себя ненавижу за этот гневливый нрав и за злосчастный язык, что накликал на меня беду!
И вдруг, не сдерживаясь, она с размаху влепила себе два звонких пощёчины — так, что эхо от хлопков разнеслось по всей комнате.
Старшую госпожу Линь так испугал этот выплеск отчаяния, что она тут же замахала руками:
— Что ты делаешь! Лихуань, хватит, перестань сейчас же!
Затем она бросила взгляд на госпожу Цинь и, смягчив тон, позвала её девичьим именем — как в старые времена:
— Инь-нянь... Как же нам быть?..
Госпожа Цинь про себя выругалась: теперь, после такого зрелища, Цао Лихуань выглядела не виноватой, а жертвой — наивной, одинокой, брошенной всеми. Если продолжать настаивать, то все они окажутся в глазах окружающих жестокими демонами.
Цао Лихуань, почуяв, что ветер переменился, тут же стала дожимать. Слёзы потекли ещё сильнее, глаза и нос покраснели, и голос её дрожал от искреннего — или умело притворного — отчаяния:
— Старшая госпожа... Я не виню тётю за гнев! Вся вина — только на мне, это я ошиблась! Прошу только об одном: вспомните, что я сирота, отец и матушка мои уже в земле... Есть старший брат, но он лишь мелкой торговлей кое-как кормится — от него ни помощи, ни поддержки мне ждать не приходится. Я и вправду в этой жизни совсем без опоры, без корней, как рясочка на ветру — куда ни пойду, везде найдутся те, кто меня унизит, где ни остановлюсь, везде плевать на меня станут.
— А я... я ведь только хотела, чтобы приданое моё и имя — хоть чуть-чуть — весили побольше в глазах будущего мужа! Хотела, чтобы знали в его семье: я не какая-то там уличная оборванка, а девушка из дома Линь! Пусть даже не я настоящая барышня, но хоть тенью при вас побуду... Хотя бы капельку уважения этим себе заслужу...
— Неудивительно, что слуги так обо мне судачат... Ведь правда же — я конечно не настоящая барышня в этом доме. Просто... просто мне было так стыдно тогда, так больно — вот и не сдержалась я...
Она судорожно сглотнула, подавляя рыдания, чтобы не показаться слишком навязчивой: — Я лишь прошу вас, старшая госпожа, и вас, тёти... Вспомните, что я ещё молода, что я — как сорная трава, что растёт где придётся... Дайте мне хоть небольшой угол в этом доме... Не надо мне месячного жалованья, не надо поблажек — просто позвольте остаться... Чтобы мне, брошенному листочку, было где голову приклонить... Только одного этого мне хватит для счастья...
И, опустив лицо в ладони, она уже готова была разрыдаться в голос — но сдержалась, лишь тихо, прерывисто всхлипывая:
— Умоляю... не выгоняйте меня, словно беспризорного котёнка...
Говоря это, она продолжала биться лбом о пол — и уже через мгновение на лбу у неё проступил ярко-алый след. Старшая госпожа Линь тут же вскочила, подхватила её под руку и мягко, но уверенно потянула вверх:
— Дитя моё, вставай скорее! Пол холодный — простудишься!
Но Цао Лихуань упиралась, не желая подниматься. Вместо этого она повернула лицо к госпоже Цинь, и в её глазах — полных слёз, растерянности и отчаяния — читалась такая беззащитность, что даже её обычно крепкое, плотное тело теперь выглядело сгорбленным, сжавшимся, будто она старалась стать ещё меньше, ещё незаметнее. Голос её дрожал, срываясь на каждом слове:
— Тё... тётя... Лихуань и правда виновата... Но даже когда я выйду замуж... я обязательно буду навещать вас... ухаживать за вами как за родными... Только... только не прогоняйте меня, тётя...
Перед такой картиной у любого сердце сжалось бы. Даже госпожа Вань не удержалась — из глаз её покатились две слезинки. Она повернулась к госпоже Цинь и, дрожащим от сочувствия голосом, сказала:
— Невестка, ну вспомни, какая она юная! Не гони её... Видно же — совсем не злая она в душе, просто воспитания маловато. Ты бы её научила, наставила на путь истинный... Ну пожалуйста...
Лицо госпожи Цинь уже давно озарила тёплая, почти материнская улыбка. Она подошла, взяла Цао Лихуань за руку, аккуратно поправила ей растрёпанные пряди у висков, убирая за ухо, и с глубокой заботой в голосе сказала:
— Ну что за глупышка... Кто ж тебя выгонять-то собирался? Просто я видела, как ты уперлась, не слушаешься — и решила малость припугнуть, чтобы уму-разуму научить. Ведь мы же родные, одной крови! Даже если б ты сама захотела уйти, мы бы не допустили! Ведь ты же только что с таким подарком пришла нас встречать! Я так обрадовалась — чуть ли не до слёз! Сразу же по возвращении велела людям отнести тебе кое-что из диковинок, что мы привезли с собой.
— Только запомни на будущее: не ссорься больше со служанками, не унижай своё положение безобразными драками. И нам на такое нет сил смотреть, и тебе самой — это не к чести.
Цао Лихуань на все слова кивала, как курочка, клевавшая зёрна, — то и дело всхлипывая, но уже не так горько.
Старшая госпожа Линь тут же подала знак Сюэчжань — и та поспешила за чаем. Госпожа Вань между тем распорядилась, чтобы принесли тёплой воды для умывания. А госпожа Цинь усадила Цао Лихуань рядом на ложе и, держа за руку, негромко, ласково что-то говорила — совсем как мать, успокаивающая дочь.
Ещё мгновение назад в комнате витало напряжение, готовое разразиться гневом и изгнанием — а теперь всё словно растаяло, уступив место мягкому свету домашнего уюта и примирения.
Невероятно! Вот это артистка!
Сянлань, притаившаяся у двери, смотрела, разинув рот, как заворожённая. В душе она не могла не восхищаться Цао Лихуань:
«Теперь понятно, как эта двоюродная племянница так ловко устроилась в доме Линь, живёт себе, как рыба в воде! Ясное дело — у неё и впрямь непревзойдённый талант!»
Ещё совсем недавно казалось, что Цао Лихуань вот-вот соберёт узелок и уберётся восвояси. Но всего лишь через несколько фраз она сумела перевернуть всё с ног на голову: не только осталась, но и выманила у старших дам сочувствие и ласковые слова! Умеет и скандал устроить, и так же ловко его затушить; и падать ниц, и подниматься с достоинством; язык у неё — острый, как бритва, взгляд — чуткий, как у кошки, умеет прочесть по глазам любое настроение... Да ещё и себе самой устроила «казнь» — те две пощёчины были наверняка не для показухи: звук-то стоял такой, что и у Сянлань мороз по коже пошёл!
Сянлань про себя думала: даже лучшие актрисы на сцене не сравнятся с этой Цао Лихуань — и слезу выжмет, и позу выберет так, что сердце любого растопит.
Но и госпожа Цинь — тоже не из тех, кого легко сбить с толку. Она прекрасно понимала, что Цао Лихуань намеренно переврала суть дела, в духе «тетушка гонит меня прочь», — но не растерялась ни на миг. Встала стеной: атаку — отразила, пущены стрелы — перехватила. Без крика, без гнева — просто спокойно, как бы мимоходом, вскрыла ту самую гадость, что Цао Лихуань шептала за спиной у старшей госпожи. Каждое её слово было взвешено, каждая фраза — точна, и во всём — железная логика и непреложная справедливость:
«Младшая дерзит старшим, а старшая при этом не пользуется своим положением, чтобы подавить её , просто терпеливо разъясняет — где правда, где ложь».
В конце концов Цао Лихуань пустила в ход совсем уж запрещённый приёмчик — то есть сама себя избила, чтобы выклянчить жалость. Старшая госпожа Линь, как и ожидалось, смягчилась. И тут госпожа Цинь мгновенно сменила тактику: её холодное, бесстрастное лицо тут же расцвело теплом и заботой, а угроза «изгнания» превратилась в ласковое: «Да я ведь просто пошутила — припугнуть тебя хотела!»
Недаром люди говорят — что чем старше имбирь, тем он острее!
Сянлань, пристально вглядываясь в происходящее, теперь смотрела на госпожу Цинь с немым благоговейным трепетом.
Когда же все вышли из Зала Шоуси, лицо Цао Лихуань, до того сиявшее улыбками, мгновенно потемнело, будто туча закрыла солнце. Вернувшись в свой павильон Луосюэу, она устроила настоящую истерику: в припадке ярости разнесла две фарфоровые чашки.
А Сянлань, вернувшись к себе, подошла к зеркалу — и ахнула: на обеих щеках чётко отпечатались багровые полосы от пальцев, всё лицо распухло и горело. Тихонько запершись в чайной, она стала мазать ссадины целебной мазью. Увидев это, старая нянька Люй заколотила себя в грудь и закричала: «Господи, какой ужас!» — а потом, взяв полотенце, намочила его в холодной воде и приложила к лицу девушки.
Сянлань распустила волосы, чтобы расчесать их, и вдруг обнаружила — белый шёлковый траурный цветок, что был приколот у её виска, исчез. Она тяжко вздохнула: цветы эти выдавали в доме всем служанкам, по одному на человека, и сделаны они были из тончайшего белого шелка. Найти новый — невозможно, а без знака траура — никак. Теперь придётся делать себе цветок из простой белой бумаги...
***
***
На следующий день Цао Лихуань отправилась в главные покои госпожи Цинь выразить своё почтение.
На следующий день Цао Лихуань отправилась в главные покои госпожи Цинь выразить своё почтение.
Но у дверей её остановила привратница:
— Госпожа нездорова, принимать никого не может.
И, не дав сказать и слова, отослала обратно.
Из подарков, что Цао Лихуань принесла с собой, госпожа Цинь приняла лишь один — скромный набор швейных принадлежностей. Всё остальное, включая самые дорогие вещи, вернула без объяснений.

Комментарии

Загрузка...