С того дня Сянлань по-прежнему исправно исполняла свои обязанности, но движения её заметно замедлились. То, что раньше она шила за полдня, теперь делала неторопливо, растягивая на день-два; уборку комнаты, которая раньше занимала у неё не больше получаса, теперь она выполняла целый час, не торопясь и тщательно; когда нужно было сходить куда-то по поручению, она больше не бегала мелкой рысцой туда и обратно, а шла спокойным шагом, попутно любуясь видами сада.
Поскольку Сянлань теперь работала медленнее и всё время была занята, Цао Лихуань уже не решалась часто её звать — и стала чаще прибегать к помощи Хуай Жуэй и Хуэйэр. Если же кто-то всё же просил Сянлань помочь, то по мелочи она охотно откликалась, но если замечала, что ей хитростью пытаются навязать чужую работу, тут же вежливо, но твёрдо отказывалась:
— У меня ещё куча своих дел, совсем с ног уже сбилась. Очень извиняюсь.
С тех пор, как Сянлань стала мягко, но настойчиво отказываться от лишней работы, в её жизни появилось больше светлых дней. Правда, Цао Лихуань стала смотреть на неё всё более косо и при малейшем поводе отчитывала. Сянлань молчала, внешне оставаясь почтительной и покорной, а в душе уже прикидывала, как бы удачно выкроить время и нарисовать ещё пару картинок — может, удастся продать и подзаработать.
Прошло всего несколько дней, и однажды весть о смерти старой госпожи Цзэн потрясла весь дом. Но поскольку она ушла в глубокой старости, похороны сочли «благостными» — так в старину называли похороны долгожителей. Весь дом тут же облачился в траур: даже кошки и собаки были обёрнуты белыми лентами.
Первый господин дома, Линь Чанчжэн, вместе с женой и детьми срочно выехал в Цзиньлин, чтобы проводить старую госпожу в последний путь. Весть о скором возвращении главной ветви семейства вызвала в усадьбе настоящий переполох.
Раз дед и бабушка возвращаются, значит, и второй молодой господин, и третий, и старшая барышня, и вторая, и третья — все вместе приедут! — говорила Хуэйэр, доставая из шкафа маленький пёстрый кувшинчик. Она зачерпнула серебряной ложечкой немного чая, заварила кипятком и бережно обхватила пальцами горячую чашку.
— Да ведь этот чай — дань-чай, что дала старшая госпожа барышне Хуань! Всего-то щепотка осталась! А ты, обжора, так и норовишь её стянуть, смотри как бы барышня Хуань не заметила! В прошлый раз, когда ты втихомолку съела два пирожных с османтусом, это я за тебя оправдания придумала и выручила, — смеясь, но с укором сказала Хуай Жуэй, лениво возлежа на плетёной кушетке. — Да и возвращаются они или нет — какое нам вообще до этого дело?
Дань-чай (贡茶) — это чай, который в императорском Китае поставлялся ко двору императора в качестве дани (贡 — «дань», «подношение»). Это элитный сорт чая, отобранный специально для императорской семьи, высших чиновников или знати. Символический статус: владение дань-чаем указывало на близость к высшим эшелонам власти.
Дань-чай (贡茶) — это чай, который в императорском Китае поставлялся ко двору императора в качестве дани (贡 — «дань», «подношение»). Это элитный сорт чая, отобранный специально для императорской семьи, высших чиновников или знати. Символический статус: владение дань-чаем указывало на близость к высшим эшелонам власти.
— Как это - какое дело?! Говорят, первая госпожа — женщина строгая, да ещё с самого начала была в ссоре с невесткой. Вернётся — сразу начнётся битва тигрицы и драконши! А ещё и господин Линь Цзиньтин возвращается с ними, третий сын, единственный мужчина во второй ветви, родной сын второй госпожи... Два года назад он уехал с первым господином в столицу учиться, а теперь тоже возвращается на похороны. Говорят, статный такой стал, красавец неописуемый!
Хуай Жуэй фыркнула:
— Тьфу на тебя! Бесстыжая девка! Так вот чего ты так разволновалась — только о мужиках и думаешь!
Хуэйэр гордо подняла подбородок:
— Ну и что? Что тут такого! А разве думать запретишь? Второй господин из главной ветви, Линь Цзиньсюань, хоть и младший сын от служанки, но, говорят, человек крайне изящный и талантливый. Просто с детства слаб здоровьем, всё болеет да болеет — вот и остался в столице, не смог приехать. А вот третий господин Цзиньтин возвращается один, и вся женская челядь в доме всполошилась! Девчонки по всем дворам шьют новые наряды, мастерят украшения — кто во что горазд, тайком друг с другом соревнуются.
Хуай Жуэй презрительно хмыкнула:
— Да какой в этом толк, если все будут в трауре по старой госпоже Цзэн? Всем велено носить только простую белую одежду, без цветов, без румян — никаких выкрутасов!
Хуэйэр захихикала:
— Но ведь есть поговорка: «Хочешь быть красивой — надень траур!» На днях видела, как Юйньчань с Цзиньчань вместе сидели и вышивали по белой ткани цветы нитками цвета сирени. А ещё некоторые собираются заказать серебряные украшения специально для траура! Принесли мне посмотреть образцы — ой, какие изящные, совсем не скучные! Я решила парочку себе заказать!
И, повысив голос, она окликнула:
— Сянлань! Ты не хочешь заказать себе серёжки или шпильки? Я уже спросила у Цзиньчань: если вместе заказать четыре шпильки, выйдет на шестьдесят монет дешевле. Давай скинемся — по две каждая, а?
Сянлань всё это время сидела в сторонке, насторожив уши, и слышала разговор в гостиной от начала до конца. Услышав, как Хуэйэр её окликает, она неторопливо вошла, держа в руках вышивальные пяльцы, и улыбнулась:
— Да у меня и так серебряная шпилька есть — удобная, привычная.
— Какое там удобство! — фыркнула Хуэйэр, щёлкнув зубами по зёрнышку арбузных семечек. — Твоя шпилька давно почернела, да и фасон такой старомодный, что стыдно смотреть. Ты хоть тряпочкой её до дыр протри — толку никакого! Я бы на твоём месте её давно выкинула! Да и вообще, глянь на себя: с ног до головы — всё старое, заношенное, латаное да блёклое. Выйдешь так на люди — не стыдно ли будет госпоже? Не позор ли для неё?
Хуэйэр всегда говорила язвительно, но Сянлань сдержалась и лишь весело прищурилась:
— Я ведь позже всех в дом попала — не успела скопить на новые наряды. Не то что Хуай Жуэй, у которой даже в родном доме достаток: ни в еде, ни в одежде никогда не нуждалась. И уж точно не как ты, Хуэйэр — ты ведь у барышни Хуань всё время жила под боком, постоянно чего-нибудь да получаешь в награду. А я — бедная служанка, живу на одно месячное жалованье. Для меня даже одна серебряная шпилька — уже сокровище! Прости, что смущаю своим затасканным видом. Но раз уж у тебя, Хуэйэр, столько хороших вещей, может, пожалеешь меня бедную — подаришь что-нибудь?
Про себя же она усмехнулась: «Хуэйэр зовётся человеком, что с пролетающего гуся хоть перо да вырвет — всё своё бережёт до последней крошки, зато сама постоянно в гости шатается, чтобы где-нибудь перекусить, а у Цао Лихуань и вовсе потихоньку ворует еду. Теперь она точно вся изойдёт от злости!»
В её прошлой жизни в усадьбе Шэнь, сёстры из разных ветвей семьи вовсю соперничали в борьбе за милость старших, не гнушаясь интриг. Она сама помогала матери придумывать планы, как потеснить наложниц и состязаться с невестками за влияние — открыто и тайно, в сплетении козней и скрытых ударов, где сквозили ядовитые стрелы и веял зловещий ветер. По сравнению с этим, все мелкие уловки Хуэйэр были для неё поистине детской забавой. Однако, только войдя в дом Линь и не успев ещё здесь утвердиться, она не хотела наживать неприятностей. К тому же, живя уже вторую жизнь, она просто устала от всех этих дрязг. Поэтому на преднамеренные или случайные колкости Хуэйэр она просто закрывала глаза, но и позволять безнаказанно унижать себя тоже не собиралась.
Хуэйэр сразу смолкла, её лицо то краснело, то бледнело — ясно было, что она вне себя от злости.
Сянлань лишь улыбнулась ей и мягко сказала:
— Я ведь просто пошутила, Хуэйэр, не сердись.
Повернувшись, она ушла обратно к своей вышивке, а про себя подумала:
— Сразу видно — ещё зелёная девчонка, пара слов — и уже не знает, что ответить. На её месте я бы сразу выбрала пару украшений и отдала бы — не жалко. Но с таким узким сердцем далеко она не уйдёт..
Хуэйэр, уязвлённая словами Сянлань, ещё больше разозлилась и уже собиралась ответить ей колкостью, как вдруг в комнату вихрем ворвалась Цао Лихуань и громко выкрикнула, едва переступив порог:
— Случилось немыслимое!
Хуай Жуэй как раз дразнила собаку кусочком копчёного мяса. Увидев хозяйку, она поспешно выгнала пса на улицу и спросила:
— Что случилось, барышня?
Цао Лихуань плюхнулась на стул, перевела дух и выпалила:
— У Ингэ выкидыш! Всё из-за Чунъянь — она подсыпала ей яд в лекарство!
Сянлань так испугалась, что едва не уколола палец иглой. Она резко вскочила и выбежала из-за ширмы. Хуай Жуэй и Хуэйэр остолбенели и в один голос воскликнули:
— Как же так?! Неужели это правда? Откуда вы это узнали?
— Конечно, правда! Сам двоюродный старший брат Лоу вёл расследование, и Чунъянь сама во всём созналась. Недавно врач поставил Ингэ диагноз — угроза выкидыша — и выписал отвар, который ей нужно было регулярно пить. Чунъянь давно с ней в ссоре, так вот и дождалась удобного момента: отвлекла служанку, которая варила лекарство, и подсыпала в отвар целую горсть сильнодействующих трав. Видимо, доза оказалась слишком мощной — Ингэ выпила всего одну чашку, и у ней тут же случился выкидыш. Сейчас всё ещё кровоточит без остановки... Эх, бедняжка, — со вздохом сказала Цао Лихуань, принимая от Хуэйэр чашку чая и одним глотком осушая её. — Я только что была в павильоне Чжи Чунь Гуань, там стража повсюду как во дворце! Пришлось долго умасливать старую служанку Сюй, пока я наконец не вытянула из неё всю правду.
Сянлань не удержалась и спросила:
— А что теперь будет с Чунъянь?
Цао Ли Хуань презрительно усмехнулась:
— Что с ней может быть? Господин велел продать её куда-подальше, а заодно и всю её семью — ни одного не оставить! Двоюродному брату уже двадцать пять, а детей до сих пор нет; наконец-то появилась надежда на наследника — и тут её так подло растоптали! На его месте я бы эту суку забила батогами до смерти!
Хуай Жуэй сказала:
— Наверное, всё же он вспомнил хоть каплю прошлой привязанности — Чунъянь ведь когда-то служила господину по ночам, заботилась о нём.
Хуэйэр презрительно скривила губы:
— По-моему, ее как-то легко наказали. Не раз, когда я ходила с поручениями в павильон Чжи Чунь Гуань, видела, как она стоит посреди двора и громогласно отчитывает младших служанок — вся такая важная! Ни одна из тунфан господина Лоу не вела себя подобным образом. Чунъянь лишь потому и задирала нос, что госпожа Чжао её особенно жаловала. Вот и возомнила о себе! Но теперь то ей точно конец в этом доме — даже госпожа Чжао не сможет её спасти.
Сянлань же думала иначе. Ей казалось, что наказание «продать куда-подальше» — вовсе не так невинно, как звучит. Вспоминая Чунъянь — девушку свежую, как весенний побег, нежную, как цветущая ива, — она с горечью думала: как же она могла дойти до такого? Всё из-за зависти и амбиций, всё ради борьбы за место под солнцем — и в итоге не только саму себя погубила, но и целую семью в беду втянула. Даже несмотря на то, что между ее матерью и тёткой Люй была неприязнь, это ведь не была злобная вражда не на жизнь, а на смерть! Обе они — всего лишь бедные женщины, рабыни в хозяйской усадьбе, пытающиеся выжить в этом жестоком мире, и обе — достойны сочувствия.

Комментарии

Загрузка...