Ду Уфан неспешно отпил ещё глоток, небрежно утёр рукавом мокрый подбородок и протянул кувшин пареньку:
Ду Уфан неспешно отпил ещё глоток, небрежно утёр рукавом мокрый подбородок и протянул кувшин пареньку:
— Гоувацзы, то, что я велел тебе выучить, крепко засело в голове?
— Гоувацзы, то, что я велел тебе выучить, крепко засело в голове?
Отрок одиннадцати-двенадцати лет с чистым, ясным взором взглянул на добродушного дедушку Ду и кротко кивнул:
Отрок одиннадцати-двенадцати лет с чистым, ясным взором взглянул на добродушного дедушку Ду и кротко кивнул:
— Всё до единого слова запомнил.
— Всё до единого слова запомнил.
Гоувацзы — Щенком — его звали дома, настоящее же его имя было Сюй И. Во всей деревне Ван лишь их семья носила чужую фамилию.
Гоувацзы — Щенком — его звали дома, настоящее же его имя было Сюй И. Во всей деревне Ван лишь их семья носила чужую фамилию.
— Ты ведь всё уши мне прожужжал, что хочешь поглядеть на великих мастеров цзянху? — усмехнулся старик Ду. — Что ж, гляди, сегодня твой день.
— Ты ведь всё уши мне прожужжал, что хочешь поглядеть на великих мастеров цзянху? — усмехнулся старик Ду. — Что ж, гляди, сегодня твой день.
Гоувацзы с нескрываемым любопытством уставился на Сунь Уцзи, который с виду походил на самого заурядного нищего бродягу, и с сомнением протянул:
Гоувацзы с нескрываемым любопытством уставился на Сунь Уцзи, который с виду походил на самого заурядного нищего бродягу, и с сомнением протянул:
— Дедушка, вы что же, тоже мастер цзянху?
— Дедушка, вы что же, тоже мастер цзянху?
Оглядев зазубренный обломок меча в руках старика Суня, который даже после заточки оставался покрыт ржавчиной — таким и хворост в лесу не нарубишь, — мальчишка утвердился в своих подозрениях:
Оглядев зазубренный обломок меча в руках старика Суня, который даже после заточки оставался покрыт ржавчиной — таким и хворост в лесу не нарубишь, — мальчишка утвердился в своих подозрениях:
— Да небось такой же мастер, как дедушка Ду — только на словах! Вон, дедуля даже с повозки без моей помощи слезть не может, а из кувшина половину вина мимо рта на бороду проливает.
— Да небось такой же мастер, как дедушка Ду — только на словах! Вон, дедуля даже с повозки без моей помощи слезть не может, а из кувшина половину вина мимо рта на бороду проливает.
Старик Сунь мельком скользнул взглядом по чертам лица подростка — и замер. Брови, разрез глаз... До боли знакомый образ. Он вгляделся пристальнее, не веря собственным глазам. Сходство было поразительным, почти пугающим.
Старик Сунь мельком скользнул взглядом по чертам лица подростка — и замер. Брови, разрез глаз... До боли знакомый образ. Он вгляделся пристальнее, не веря собственным глазам. Сходство было поразительным, почти пугающим.
Резко вскинув голову, он уставился на Ду Уфана полным недоумения и немого вопроса взглядом.
Резко вскинув голову, он уставился на Ду Уфана полным недоумения и немого вопроса взглядом.
— Да, всё именно так, как ты подумал, — кивнул Ду Уфан. — Он — отпрыск рода Сюй. Я отродясь не веровал в буддийские басни о карме и перерождениях, но порою диву даёшься причудам судьбы. Кто бы мог помыслить, что у Сюй Вэньтяня осталась живая кровь на этой земле? Да ещё и привела дорога прямо ко мне.
— Да, всё именно так, как ты подумал, — кивнул Ду Уфан. — Он — отпрыск рода Сюй. Я отродясь не веровал в буддийские басни о карме и перерождениях, но порою диву даёшься причудам судьбы. Кто бы мог помыслить, что у Сюй Вэньтяня осталась живая кровь на этой земле? Да ещё и привела дорога прямо ко мне.
Старик Сунь перевёл взгляд обратно на Гоувацзы. Прежний ледяной холод в его очах растаял без следа, уступив место непривычной, щемящей теплоте:
Старик Сунь перевёл взгляд обратно на Гоувацзы. Прежний ледяной холод в его очах растаял без следа, уступив место непривычной, щемящей теплоте:
— Как тебя зовут, малец?
— Как тебя зовут, малец?
Гоувацзы гордо скрестил руки на груди и, подражая записным героям из баек бродячих сказителей, звонко отчеканил:
Гоувацзы гордо скрестил руки на груди и, подражая записным героям из баек бродячих сказителей, звонко отчеканил:
— Моя скромная фамилия Сюй, имя — И. А в деревне все кличут Гоувацзы!
— Моя скромная фамилия Сюй, имя — И. А в деревне все кличут Гоувацзы!
— Сюй И... Сюй И... — одними губами повторил старик Сунь, словно пробуя имя на вкус. — Доброе имя.
— Сюй И... Сюй И... — одними губами повторил старик Сунь, словно пробуя имя на вкус. — Доброе имя.
— А то! — мальчишка самодовольно вскинул подбородок. — Дедушка Ду дал! Он у нас в деревне Ван единственный грамотей, учёный муж, каких поискать!
— А то! — мальчишка самодовольно вскинул подбородок. — Дедушка Ду дал! Он у нас в деревне Ван единственный грамотей, учёный муж, каких поискать!
Глядя на распираемого гордостью мальчонку, Ду Уфан тепло и снисходительно улыбнулся:
Глядя на распираемого гордостью мальчонку, Ду Уфан тепло и снисходительно улыбнулся:
— Ступай-ка, Гоувацзы. Впереди у дороги постоялый двор, закажи нам чего-нибудь сытного. Мы с этим дедушкой скоро подойдём. Да смотри, кувшин мне вином наполнить не забудь.
— Ступай-ка, Гоувацзы. Впереди у дороги постоялый двор, закажи нам чего-нибудь сытного. Мы с этим дедушкой скоро подойдём. Да смотри, кувшин мне вином наполнить не забудь.
Мальчишка состроил уморительную рожицу. В душе он по-прежнему ни на грош не верил, что этот старик — мастер меча, ровно так же, как не верил в геройское прошлое самого дедушки Ду. Ему даже показалось, будто два хитрых старика сговорились, чтобы посмеяться над ним:
Мальчишка состроил уморительную рожицу. В душе он по-прежнему ни на грош не верил, что этот старик — мастер меча, ровно так же, как не верил в геройское прошлое самого дедушки Ду. Ему даже показалось, будто два хитрых старика сговорились, чтобы посмеяться над ним:
— Вечно у вас какие-то тайны, старые хрычи, всё-то вам надо от меня спрятаться!
— Вечно у вас какие-то тайны, старые хрычи, всё-то вам надо от меня спрятаться!
Ворча под нос, Гоувацзы всё же нехотя погнал повозку дальше по тракту, то и дело оглядываясь через плечо, пытаясь разглядеть, о чём там шепчутся старики.
Ворча под нос, Гоувацзы всё же нехотя погнал повозку дальше по тракту, то и дело оглядываясь через плечо, пытаясь разглядеть, о чём там шепчутся старики.
Оба воина молча смотрели вслед удаляющейся телеге, и во взгляде каждого сквозил одинаковый, затаённый покой.
Оба воина молча смотрели вслед удаляющейся телеге, и во взгляде каждого сквозил одинаковый, затаённый покой.
— За все эти десятилетия я не встречал ребёнка одарённее его, — негромко произнёс Ду Уфан. — Он превосходит тебя в юности и, пожалуй, способен потягаться даже с тем чудовищем Су Муюнем.
— За все эти десятилетия я не встречал ребёнка одарённее его, — негромко произнёс Ду Уфан. — Он превосходит тебя в юности и, пожалуй, способен потягаться даже с тем чудовищем Су Муюнем.
Старик Сунь снова набил трубку табаком, закурил и, выпуская густой дым, помрачнел:
Старик Сунь снова набил трубку табаком, закурил и, выпуская густой дым, помрачнел:
— Зная, кто он такой, зачем ты приблизился к нему? Ты хоть понимаешь, какой неизбывной болью это для него обернётся?
— Зная, кто он такой, зачем ты приблизился к нему? Ты хоть понимаешь, какой неизбывной болью это для него обернётся?
— Я лишь искал достойного преемника, которому смогу передать всё до последней крупицы, — покачал головой Ду Уфан, и в его помутневших глазах промелькнула редкая нежность. — Только и всего. А что ждёт его впереди — станет испытанием для его сердца. Моя же совесть чиста.
— Я лишь искал достойного преемника, которому смогу передать всё до последней крупицы, — покачал головой Ду Уфан, и в его помутневших глазах промелькнула редкая нежность. — Только и всего. А что ждёт его впереди — станет испытанием для его сердца. Моя же совесть чиста.
Услышав это, старик Сунь не проронил ни слова. Он молча развернулся, сделал десяток шагов по пыльной дороге и замер спиной к противнику.
Услышав это, старик Сунь не проронил ни слова. Он молча развернулся, сделал десяток шагов по пыльной дороге и замер спиной к противнику.
Ду Уфан без слов понял этот жест. Если он желал заполучить Сердце Бодхи и снести голову Гу Сюню, ему сначала придётся перешагнуть через труп Сунь Уцзи.
Ду Уфан без слов понял этот жест. Если он желал заполучить Сердце Бодхи и снести голову Гу Сюню, ему сначала придётся перешагнуть через труп Сунь Уцзи.
Старик медленно потянул из-за пояса узкий клинок в вышитых ножнах — клинок, не знавший боя вот уже восемнадцать долгих лет. Бережно погладив пальцами вырезанные на ножнах цветы сливы, он негромко усмехнулся:
Старик медленно потянул из-за пояса узкий клинок в вышитых ножнах — клинок, не знавший боя вот уже восемнадцать долгих лет. Бережно погладив пальцами вырезанные на ножнах цветы сливы, он негромко усмехнулся:
— Мой клинок дремал восемнадцать лет. Смотри, старый друг, не оплошай.
— Мой клинок дремал восемнадцать лет. Смотри, старый друг, не оплошай.
Ци меча, которую лелеяли и копили восемнадцать лет, вырвавшись на волю, обрушится сокрушительным ударом невиданной мощи — одним взмахом решит вопрос жизни и смерти.
Ци меча, которую лелеяли и копили восемнадцать лет, вырвавшись на волю, обрушится сокрушительным ударом невиданной мощи — одним взмахом решит вопрос жизни и смерти.
Старик Сунь лишь едва заметно усмехнулся в усы. Восемнадцать лет? Пустяки. С тех самых пор, как он покинул Башню Темного Аромата, его рука ни разу не сжимала рукоять клинка. Все сорок лет любви, ненависти, обид и клятв теперь сойдутся в одном-единственном ударе.
Старик Сунь лишь едва заметно усмехнулся в усы. Восемнадцать лет? Пустяки. С тех самых пор, как он покинул Башню Темного Аромата, его рука ни разу не сжимала рукоять клинка. Все сорок лет любви, ненависти, обид и клятв теперь сойдутся в одном-единственном ударе.
— Хватит пустых речей. Обнажай меч.
— Хватит пустых речей. Обнажай меч.
В то же мгновение аура Ду Уфана разительно переменилась. Следа не осталось от дряхлого, угасающего старца — воздух вокруг него сгустился от чудовищного, удушающего давления. Пальцы сжались на рукояти — и деревянные ножны разлетелись в щепы! Воля клинка хлынула во все стороны неудержимым штормовым приливом, а сорвавшаяся с лезвия острая ци взрезала придорожные валуны глубокими рваными бороздами.
В то же мгновение аура Ду Уфана разительно переменилась. Следа не осталось от дряхлого, угасающего старца — воздух вокруг него сгустился от чудовищного, удушающего давления. Пальцы сжались на рукояти — и деревянные ножны разлетелись в щепы! Воля клинка хлынула во все стороны неудержимым штормовым приливом, а сорвавшаяся с лезвия острая ци взрезала придорожные валуны глубокими рваными бороздами.
Раз клинок покинул ножны, сдерживаться не было смысла. Собрав всю мощь до последней капли, он намертво сковал дыханием старика Суня и обрушил сокрушительный удар — казалось, само мироздание вокруг клинка затрепетало и исказилось.
Раз клинок покинул ножны, сдерживаться не было смысла. Собрав всю мощь до последней капли, он намертво сковал дыханием старика Суня и обрушил сокрушительный удар — казалось, само мироздание вокруг клинка затрепетало и исказилось.
В то же мгновение старик Сунь неторопливо поднял руку. Его ответный выпад выглядел небрежным, почти ленивым, но стоило лезвию рассечь воздух, как небеса потемнели, закружились свинцовые тучи и грянул раскатистый гром.
В то же мгновение старик Сунь неторопливо поднял руку. Его ответный выпад выглядел небрежным, почти ленивым, но стоило лезвию рассечь воздух, как небеса потемнели, закружились свинцовые тучи и грянул раскатистый гром.
В этом ударе отозвалось само мироздание.
В этом ударе отозвалось само мироздание.
Пред этим ударом в страхе склонились духи и боги.
Пред этим ударом в страхе склонились духи и боги.
Грохот!
Грохот!
Землю сотряс оглушительный взрыв. В небо взметнулись комья земли и щебень, яростная взрывная волна покатилась во все стороны, сметая и вырывая с корнем вековые деревья.
Землю сотряс оглушительный взрыв. В небо взметнулись комья земли и щебень, яростная взрывная волна покатилась во все стороны, сметая и вырывая с корнем вековые деревья.
В их вражде не могло быть пощады. Обнажить клинки значило биться насмерть, без тени жалости и сомнений — один единственный выпад, решающий, кому жить, а кому сгинуть. Никаких вычурных приемов, никаких трех сотен размеренных разменов: лишь один взмах, подводящий черту под многолетней кровной местью.
В их вражде не могло быть пощады. Обнажить клинки значило биться насмерть, без тени жалости и сомнений — один единственный выпад, решающий, кому жить, а кому сгинуть. Никаких вычурных приемов, никаких трех сотен размеренных разменов: лишь один взмах, подводящий черту под многолетней кровной местью.
Отошедший недалеко Гоувацзы от неожиданности вздрогнул, когда у него за спиной грянул этот чудовищный раскат. Обернувшись, он увидел бушующую бурю из песка и камней, несомую ураганным порывом ци. Сердце мальчика екнуло; поняв неладное, он соскочил с повозки и, спотыкаясь и падая, сломя голову бросился обратно к эпицентру взрыва.
Отошедший недалеко Гоувацзы от неожиданности вздрогнул, когда у него за спиной грянул этот чудовищный раскат. Обернувшись, он увидел бушующую бурю из песка и камней, несомую ураганным порывом ци. Сердце мальчика екнуло; поняв неладное, он соскочил с повозки и, спотыкаясь и падая, сломя голову бросился обратно к эпицентру взрыва.
«Не может быть... — билась в голове паническая мысль. — Тот старый хрыч, у которого вино изо рта течет мимо чарки, просто не может быть великим мастером!»
«Не может быть... — билась в голове паническая мысль. — Тот старый хрыч, у которого вино изо рта течет мимо чарки, просто не может быть великим мастером!»
Но картина перед глазами в точности повторяла сказания уличных сказителей о битвах легендарных воинов. Гоувацзы отказывался верить, что такую разрушительную бурю подняли двое немощных, неотесанных стариков. Он мчался вперед сквозь бурелом, не замечая хлеставших по лицу веток и колючей каменной крошки, царапавшей щеки до крови.
Но картина перед глазами в точности повторяла сказания уличных сказителей о битвах легендарных воинов. Гоувацзы отказывался верить, что такую разрушительную бурю подняли двое немощных, неотесанных стариков. Он мчался вперед сквозь бурелом, не замечая хлеставших по лицу веток и колючей каменной крошки, царапавшей щеки до крови.
В самом сердце утихшей бури старик Сунь стоял, сжимая клинок в одной руке. Он глухо закашлялся, сплюнул на землю сгусток темной запекшейся крови и, вытерев рукавом губы, посмотрел на Ду Уфана:
В самом сердце утихшей бури старик Сунь стоял, сжимая клинок в одной руке. Он глухо закашлялся, сплюнул на землю сгусток темной запекшейся крови и, вытерев рукавом губы, посмотрел на Ду Уфана:
— Ты проиграл.
— Ты проиграл.
Ду Уфан не ожидал такого исхода. Он смотрел на старика Суня расширенными от неверия глазами — ведь только что этот выпад вызвал отклик у самого Неба и Земли.
Ду Уфан не ожидал такого исхода. Он смотрел на старика Суня расширенными от неверия глазами — ведь только что этот выпад вызвал отклик у самого Неба и Земли.
— Это невозможно...
— Это невозможно...
Он мог смириться с собственным поражением, но мысль о том, что старик Сунь постиг Небесное Дао раньше него, казалась невыносимой.
Он мог смириться с собственным поражением, но мысль о том, что старик Сунь постиг Небесное Дао раньше него, казалась невыносимой.
Ступень Изгнанного Бессмертного делилась на две ступени: Постижение Дао и Слияние с Дао. Постижение, в свою очередь, включало три слоя: Дао Себя, Дао Бренного Мира и Небесное Дао.
Ступень Изгнанного Бессмертного делилась на две ступени: Постижение Дао и Слияние с Дао. Постижение, в свою очередь, включало три слоя: Дао Себя, Дао Бренного Мира и Небесное Дао.
Двадцать лет назад Ду Уфан уже достиг Небесного Дао и находился всего в одном шаге от Слияния. Но тогда на его пути встал молодой гений Су Муюнь — в том бою один единственный удар меча Су Муюня низверг его обратно на ступень Бренного Мира. Ду Уфану пришлось скрыться с людских глаз, уйти из цзянху и заново познавать людские страсти, пытаясь вновь пробиться наверх. Тот роковой удар меча разрушил его связь со Слиянием, и сколько бы он ни блуждал в бренном мире, ему так и не удалось нащупать путь к Небесному Дао. В отчаянии ему оставалось лишь уповать на Сердце Бодхи в надежде отыскать призрачный шанс на прорыв.
Двадцать лет назад Ду Уфан уже достиг Небесного Дао и находился всего в одном шаге от Слияния. Но тогда на его пути встал молодой гений Су Муюнь — в том бою один единственный удар меча Су Муюня низверг его обратно на ступень Бренного Мира. Ду Уфану пришлось скрыться с людских глаз, уйти из цзянху и заново познавать людские страсти, пытаясь вновь пробиться наверх. Тот роковой удар меча разрушил его связь со Слиянием, и сколько бы он ни блуждал в бренном мире, ему так и не удалось нащупать путь к Небесному Дао. В отчаянии ему оставалось лишь уповать на Сердце Бодхи в надежде отыскать призрачный шанс на прорыв.
— Нет ничего невозможного, — ровно отозвался старик Сунь. — Не разруби ты меня тогда и не отними двадцать лет жизни, я снес бы тебе голову мимоходом.
— Нет ничего невозможного, — ровно отозвался старик Сунь. — Не разруби ты меня тогда и не отними двадцать лет жизни, я снес бы тебе голову мимоходом.
Когда-то этот юноша мог погибнуть от любого его взмаха, а теперь сам стоял перед ним и бросал в лицо эти слова.
Когда-то этот юноша мог погибнуть от любого его взмаха, а теперь сам стоял перед ним и бросал в лицо эти слова.

Комментарии

Загрузка...