— Докладываю, генерал! Впереди обнаружены свежие следы конницы, скакавшей во весь опор! — запыхавшийся дозорный резко осадил взмыленного скакуна перед Хань Цинчэном и после короткой заминки добавил с явной тревогой: — И ещё кое-что... Генерал, вам лучше взглянуть на это лично.
— Докладываю, генерал! Впереди обнаружены свежие следы конницы, скакавшей во весь опор! — запыхавшийся дозорный резко осадил взмыленного скакуна перед Хань Цинчэном и после короткой заминки добавил с явной тревогой: — И ещё кое-что... Генерал, вам лучше взглянуть на это лично.
Хань Цинчэн помрачнел. Впереди раскинулось горное ущелье — идеальное место для смертоносной засады, но при этом единственный прямой путь на север.
Хань Цинчэн помрачнел. Впереди раскинулось горное ущелье — идеальное место для смертоносной засады, но при этом единственный прямой путь на север.
— Что там? — отрывисто бросил он.
— Что там? — отрывисто бросил он.
Разведчик замялся, отводя глаза:
Разведчик замялся, отводя глаза:
— Генералу лучше увидеть всё своими глазами.
— Генералу лучше увидеть всё своими глазами.
Хань Цинчэн обернулся к повозке и, поймав едва заметный утвердительный кивок Чжао Нинсюэ, пришпорил коня.
Хань Цинчэн обернулся к повозке и, поймав едва заметный утвердительный кивок Чжао Нинсюэ, пришпорил коня.
Посреди тракта, насаженный на собственное окровавленное копье, высился мертвец. Чуть поодаль в мерзлую землю был воткнут перевернутый штандарт Чернознамённой армии — растоптанный, со следами подкованных копыт на изодранном полотнище.
Посреди тракта, насаженный на собственное окровавленное копье, высился мертвец. Чуть поодаль в мерзлую землю был воткнут перевернутый штандарт Чернознамённой армии — растоптанный, со следами подкованных копыт на изодранном полотнище.
Здесь явно сошлись две разные силы: гибель Сюй Ша походила на жестокую разборку мастеров цзянху, тогда как поруганное знамя было неприкрытым вызовом на ратном поле. Впрочем, цель у нападавших была одна — показать силу и запугать.
Здесь явно сошлись две разные силы: гибель Сюй Ша походила на жестокую разборку мастеров цзянху, тогда как поруганное знамя было неприкрытым вызовом на ратном поле. Впрочем, цель у нападавших была одна — показать силу и запугать.
Хань Цинчэн прищурился. Это был прямой плевок в лицо Чернознамённой армии. Однако ярость не затуманила его рассудок: он вновь перевел тяжелый взгляд на тело, пронзенное древком. Сомнений не оставалось — перед ним был первоклассный убийца из Зала Семи Убийств, Кровавое Копье Сюй Ша, что прошлой ночью рыскал под стенами храма Юньли.
Хань Цинчэн прищурился. Это был прямой плевок в лицо Чернознамённой армии. Однако ярость не затуманила его рассудок: он вновь перевел тяжелый взгляд на тело, пронзенное древком. Сомнений не оставалось — перед ним был первоклассный убийца из Зала Семи Убийств, Кровавое Копье Сюй Ша, что прошлой ночью рыскал под стенами храма Юньли.
— Ц-ц-ц, грозный мастер Зала Семи Убийств насажен на собственную железку! Ох, чую, представление намечается знатное! — раздался за спиной язвительный голос.
— Ц-ц-ц, грозный мастер Зала Семи Убийств насажен на собственную железку! Ох, чую, представление намечается знатное! — раздался за спиной язвительный голос.
Гу Сюнь, вечно жадный до чужой беды, подобрался неслышно. Надвинутая на лоб шляпа скрывала половину лица, а просторный халат укутывал фигуру так плотно, будто перед ними стоял замерзший призрак. Пока все вокруг дрожали от предчувствия беды, он держался с поразительной беспечностью, не скрывая ехидного злорадства.
Гу Сюнь, вечно жадный до чужой беды, подобрался неслышно. Надвинутая на лоб шляпа скрывала половину лица, а просторный халат укутывал фигуру так плотно, будто перед ними стоял замерзший призрак. Пока все вокруг дрожали от предчувствия беды, он держался с поразительной беспечностью, не скрывая ехидного злорадства.
Хань Цинчэн так и не понял, лишен ли этот наглец чувства страха вовсе или просто прячет панику за шутовством.
Хань Цинчэн так и не понял, лишен ли этот наглец чувства страха вовсе или просто прячет панику за шутовством.
— Не забывай, что шли они по твою душу, — процедил генерал с ледяной неприязнью. — Прошлой ночью ты был на волосок от могилы.
— Не забывай, что шли они по твою душу, — процедил генерал с ледяной неприязнью. — Прошлой ночью ты был на волосок от могилы.
— Я преспокойно жил в столице и творил всё, что душе угодно, — с насмешкой фыркнул Гу Сюнь. — А вы силой уволокли меня в эту глушь, да еще смеете попрекать? Защищать мою царственную особу — ваша прямая обязанность!
— Я преспокойно жил в столице и творил всё, что душе угодно, — с насмешкой фыркнул Гу Сюнь. — А вы силой уволокли меня в эту глушь, да еще смеете попрекать? Защищать мою царственную особу — ваша прямая обязанность!
Хань Цинчэн не собирался спускать ему дерзости. Смерив принца испепеляющим взором, он вспылил:
Хань Цинчэн не собирался спускать ему дерзости. Смерив принца испепеляющим взором, он вспылил:
— Забыл, что ты здесь бесправный пленник? Твоя жалкая жизнь в моих руках, и твоя смерть ничего не изменит. Неужто думаешь, двор двинет войска на Север из-за такого ничтожества, как ты? Хочешь, я придушу тебя прямо сейчас и свалю всё на наемников цзянху?
— Забыл, что ты здесь бесправный пленник? Твоя жалкая жизнь в моих руках, и твоя смерть ничего не изменит. Неужто думаешь, двор двинет войска на Север из-за такого ничтожества, как ты? Хочешь, я придушу тебя прямо сейчас и свалю всё на наемников цзянху?
Гу Сюнь наигранно схватился за сердце и попятился на пару шагов:
Гу Сюнь наигранно схватился за сердце и попятился на пару шагов:
— Ой, боюсь-боюсь!
— Ой, боюсь-боюсь!
Глядя на его глумливую ухмылку, Хань Цинчэн сжал кулаки так, что затрещали суставы, а в глазах заплясало бешенство.
Глядя на его глумливую ухмылку, Хань Цинчэн сжал кулаки так, что затрещали суставы, а в глазах заплясало бешенство.
Гу Сюнь внезапно прищурился. Взгляды их скрестились, и в то же мгновение с лица принца слетела вся напускная шутовская дурашливость.
Гу Сюнь внезапно прищурился. Взгляды их скрестились, и в то же мгновение с лица принца слетела вся напускная шутовская дурашливость.
— За стенами столицы моя жизнь принадлежит только мне, — произнес он с леденящей душу твердостью. — Никому больше не дано решать мою судьбу. Ни тебе, ни Чжао Нинсюэ, ни самому Чжао Му.
— За стенами столицы моя жизнь принадлежит только мне, — произнес он с леденящей душу твердостью. — Никому больше не дано решать мою судьбу. Ни тебе, ни Чжао Нинсюэ, ни самому Чжао Му.
Перед Хань Цинчэном больше не было чахлого четвертого принца — от юноши исходила несокрушимая, дикая гордыня, не признающая ни законов неба, ни власти земли. Его властная аура в этот миг едва ли не подавляла самого генерала. Он изменился до неузнаваемости, став совершенно чужим человеком.
Перед Хань Цинчэном больше не было чахлого четвертого принца — от юноши исходила несокрушимая, дикая гордыня, не признающая ни законов неба, ни власти земли. Его властная аура в этот миг едва ли не подавляла самого генерала. Он изменился до неузнаваемости, став совершенно чужим человеком.
— Смотри внимательно, генерал. Смерть Сюй Ша — лишь зачин. Скоро реки цзянху захлестнет кровавый шторм.
— Смотри внимательно, генерал. Смерть Сюй Ша — лишь зачин. Скоро реки цзянху захлестнет кровавый шторм.
Уловив позади шорох шагов, Гу Сюнь мгновенно спрятал смертоносное лезвие своего взгляда. Он лениво потянулся и, прикрыв рот ладонью, сладко зевнул:
Уловив позади шорох шагов, Гу Сюнь мгновенно спрятал смертоносное лезвие своего взгляда. Он лениво потянулся и, прикрыв рот ладонью, сладко зевнул:
— Скука смертная в этом вашем цзянху... Вечно одна резня. Скучно, до чего же скучно!
— Скука смертная в этом вашем цзянху... Вечно одна резня. Скучно, до чего же скучно!
Поравнявшись с подошедшей Чжао Нинсюэ, он сухо кашлянул, плотнее запахнул соболиную шубу и ехидно протянул:
Поравнявшись с подошедшей Чжао Нинсюэ, он сухо кашлянул, плотнее запахнул соболиную шубу и ехидно протянул:
— Госпожа Чжао, вы уж получше берегите меня. А то ведь желающие прикончить вашу покорную слугу есть не только среди чужаков.
— Госпожа Чжао, вы уж получше берегите меня. А то ведь желающие прикончить вашу покорную слугу есть не только среди чужаков.
Хань Цинчэн стиснул зубы. Рука чесалась прихлопнуть этого хилого паяца — никогда в жизни ему не встречался столь невыносимо язвительный тип.
Хань Цинчэн стиснул зубы. Рука чесалась прихлопнуть этого хилого паяца — никогда в жизни ему не встречался столь невыносимо язвительный тип.
— Будьте спокойны, ваше высочество, — невозмутимо отозвалась Чжао Нинсюэ. — Раз уж Нинсюэ сумела вывезти вас из столицы, то и о вашей безопасности позаботится сполна.
— Будьте спокойны, ваше высочество, — невозмутимо отозвалась Чжао Нинсюэ. — Раз уж Нинсюэ сумела вывезти вас из столицы, то и о вашей безопасности позаботится сполна.
Гу Сюнь довольно кивнул. Отойдя на несколько шагов и ощутив, как Хань Цинчэн буквально прожигает его спину ненавидящим взглядом, он обернулся и с улыбочкой бросил:
Гу Сюнь довольно кивнул. Отойдя на несколько шагов и ощутив, как Хань Цинчэн буквально прожигает его спину ненавидящим взглядом, он обернулся и с улыбочкой бросил:
— Обожаю это выражение лица: когда так хочется меня придушить, а нельзя!
— Обожаю это выражение лица: когда так хочется меня придушить, а нельзя!
Не будь рядом Чжао Нинсюэ, вспыльчивый генерал непременно переломал бы наглецу кости.
Не будь рядом Чжао Нинсюэ, вспыльчивый генерал непременно переломал бы наглецу кости.
Когда шаги принца затихли, Чжао Нинсюэ спокойно посмотрела на пронзенного копьем Сюй Ша. Ее прекрасное лицо оставалось безмятежным — жуткое зрелище не смогло всколыхнуть гладь ее мыслей.
Когда шаги принца затихли, Чжао Нинсюэ спокойно посмотрела на пронзенного копьем Сюй Ша. Ее прекрасное лицо оставалось безмятежным — жуткое зрелище не смогло всколыхнуть гладь ее мыслей.
— Случись тебе сойтись с Сюй Ша в бою, каковы были бы шансы? — спросила она.
— Случись тебе сойтись с Сюй Ша в бою, каковы были бы шансы? — спросила она.
Хань Цинчэн задумался. Сюй Ша был признанным мастером старого поколения цзянху, чье владение копьем достигло пугающего совершенства.
Хань Цинчэн задумался. Сюй Ша был признанным мастером старого поколения цзянху, чье владение копьем достигло пугающего совершенства.
— От силы шесть к четырем в мою пользу.
— От силы шесть к четырем в мою пользу.
Ответ не удивил девушку. Хань Цинчэну едва перевалило за двадцать, и достичь подобного мастерства в столь юные годы само по себе было признаком редкого таланта.
Ответ не удивил девушку. Хань Цинчэну едва перевалило за двадцать, и достичь подобного мастерства в столь юные годы само по себе было признаком редкого таланта.
— Силы убийц, напавших минувшей ночью, были примерно равны, — задумчиво произнесла Чжао Нинсюэ. — Кто же тогда расправился с Сюй Ша?
— Силы убийц, напавших минувшей ночью, были примерно равны, — задумчиво произнесла Чжао Нинсюэ. — Кто же тогда расправился с Сюй Ша?
Следы схватки свидетельствовали о том, что мастер погиб почти без сопротивления. Более того, в его теле не осталось ни крупицы рассеявшейся внутренней энергии — словно всю ци выкачали без остатка, пока он был еще жив. Оборвать жизнь великого мастера, стоявшего на пороге или даже перешагнувшего грань ступени Великого Мастера, с такой пугающей легкостью мог лишь чудовищно сильный враг.
Следы схватки свидетельствовали о том, что мастер погиб почти без сопротивления. Более того, в его теле не осталось ни крупицы рассеявшейся внутренней энергии — словно всю ци выкачали без остатка, пока он был еще жив. Оборвать жизнь великого мастера, стоявшего на пороге или даже перешагнувшего грань ступени Великого Мастера, с такой пугающей легкостью мог лишь чудовищно сильный враг.
— Это напоминает методы Демонического культа, — нахмурился Хань Цинчэн.
— Это напоминает методы Демонического культа, — нахмурился Хань Цинчэн.
При этих словах перед мысленным взором Чжао Нинсюэ сразу возник молодой глава культа, чья слава гремела по всему цзянху в последние годы.
При этих словах перед мысленным взором Чжао Нинсюэ сразу возник молодой глава культа, чья слава гремела по всему цзянху в последние годы.
— Неужели он? — догадался генерал. — Барышня говорит о Су Ине, первом в Списке молодых талантов цзянху?
— Неужели он? — догадался генерал. — Барышня говорит о Су Ине, первом в Списке молодых талантов цзянху?
Внимательно осмотрев раны на теле Сюй Ша, Чжао Нинсюэ лишь утвердилась в своей догадке.
Внимательно осмотрев раны на теле Сюй Ша, Чжао Нинсюэ лишь утвердилась в своей догадке.
— Весьма похоже на действие техники растворения силы.
— Весьма похоже на действие техники растворения силы.
Это был излюбленный почерк Су Иня: сначала безжалостно растворить внутреннюю энергию противника до последней капли, а затем казнить его собственным же оружием.
Это был излюбленный почерк Су Иня: сначала безжалостно растворить внутреннюю энергию противника до последней капли, а затем казнить его собственным же оружием.
— Выходит, и Демонический культ решил вступить в игру, — заключил Хань Цинчэн.
— Выходит, и Демонический культ решил вступить в игру, — заключил Хань Цинчэн.
Пока оставалось неясным, враги они или союзники, но перед лицом абсолютной мощи любые уловки обращались в прах.
Пока оставалось неясным, враги они или союзники, но перед лицом абсолютной мощи любые уловки обращались в прах.
— Барышня, меня не покидает чувство, будто за нами неотступно следят чьи-то невидимые глаза, — негромко сказал генерал.
— Барышня, меня не покидает чувство, будто за нами неотступно следят чьи-то невидимые глаза, — негромко сказал генерал.
— Ты тоже это ощутил?
— Ты тоже это ощутил?
Чжао Нинсюэ чувствовала этот взгляд уже давно. С той самой минуты, как ее нога ступила в столицу, каждый ее шаг словно находился под чужим пристальным надзором. Она привыкла сама держать нити судьбы в руках и выстраивать стратегии, а не идти на поводу у неведомого кукловода.
Чжао Нинсюэ чувствовала этот взгляд уже давно. С той самой минуты, как ее нога ступила в столицу, каждый ее шаг словно находился под чужим пристальным надзором. Она привыкла сама держать нити судьбы в руках и выстраивать стратегии, а не идти на поводу у неведомого кукловода.
Взгляд Хань Цинчэна скользнул мимо высеченных на камне иероглифов, мимо поруганного знамени — вглубь долины, к ущелью Бегущего Дракона. Если поблизости прошла крупная конница, встретить ее можно было лишь в одном месте — на тропе Бегущего Дракона.
Взгляд Хань Цинчэна скользнул мимо высеченных на камне иероглифов, мимо поруганного знамени — вглубь долины, к ущелью Бегущего Дракона. Если поблизости прошла крупная конница, встретить ее можно было лишь в одном месте — на тропе Бегущего Дракона.
— Барышня, раз уж этой схватки не избежать, то и бегать незачем.
— Барышня, раз уж этой схватки не избежать, то и бегать незачем.
Чжао Нинсюэ посмотрела вдаль, куда указывал его взор. Она не стала спрашивать, сколько у него шансов на победу. Она верила в Хань Цинчэна и еще больше верила в Чернознамённую армию.
Чжао Нинсюэ посмотрела вдаль, куда указывал его взор. Она не стала спрашивать, сколько у него шансов на победу. Она верила в Хань Цинчэна и еще больше верила в Чернознамённую армию.
— Бейся без оглядки, генерал Хань. Если небо рухнет — я удержу его сама.
— Бейся без оглядки, генерал Хань. Если небо рухнет — я удержу его сама.
Хань Цинчэн украдкой взглянул на ее лицо, надеясь разглядеть в нем хоть тень тревоги за него. Но ее не было. Эта девушка была мягкой, словно вода, но внутри нее скрывалась несгибаемая воля. В мире мало что могло поколебать ее душевный покой, и уж точно не его судьба.
Хань Цинчэн украдкой взглянул на ее лицо, надеясь разглядеть в нем хоть тень тревоги за него. Но ее не было. Эта девушка была мягкой, словно вода, но внутри нее скрывалась несгибаемая воля. В мире мало что могло поколебать ее душевный покой, и уж точно не его судьба.
Не всякое чувство можно облечь в слова. Всегда найдутся те, кто отдаст все силы в погоне за призрачной мечтой — той, что видна глазу, но навеки недосягаема. Чжао Нинсюэ была для него именно такой мечтой. Прекрасная дева, чистая, как снега Тянь-Шаня: любоваться издали можно, прикоснуться — вовек не дано. В глубине души он даже завидовал Гу Сюню — ведь у того хотя бы было законное право обладать ею.
Не всякое чувство можно облечь в слова. Всегда найдутся те, кто отдаст все силы в погоне за призрачной мечтой — той, что видна глазу, но навеки недосягаема. Чжао Нинсюэ была для него именно такой мечтой. Прекрасная дева, чистая, как снега Тянь-Шаня: любоваться издали можно, прикоснуться — вовек не дано. В глубине души он даже завидовал Гу Сюню — ведь у того хотя бы было законное право обладать ею.
В конце концов все невысказанные чувства Хань Цинчэна вылились в единственную фразу, полную беззаветной преданности:
В конце концов все невысказанные чувства Хань Цинчэна вылились в единственную фразу, полную беззаветной преданности:
— Ваш слуга не посрамит доверия госпожи!
— Ваш слуга не посрамит доверия госпожи!

Комментарии

Загрузка...