Войско Чжао Му было грозной силой, но при желании двор сумел бы дать ему отпор. Беда крылась в другом: три соседние державы только и ждали повода, и малейшая искра могла спалить континент дотла. Случись в Северной Сюань междоусобица, хищные Силин, Восточная Вэй и Южная Цзинь ни за что не упустят добычу. Больной тигр в логове, окруженный волчьей стаей, — вторжение станет неизбежным. Внутренний раскол опасен, но внешняя угроза несла погибель.
Войско Чжао Му было грозной силой, но при желании двор сумел бы дать ему отпор. Беда крылась в другом: три соседние державы только и ждали повода, и малейшая искра могла спалить континент дотла. Случись в Северной Сюань междоусобица, хищные Силин, Восточная Вэй и Южная Цзинь ни за что не упустят добычу. Больной тигр в логове, окруженный волчьей стаей, — вторжение станет неизбежным. Внутренний раскол опасен, но внешняя угроза несла погибель.
Вот сколь чудовищные последствия повлек за собой поступок принца, сдавшего невесту в бордель. Одной безрассудной выходкой поставить четыре державы на грань тотальной войны — во всей Поднебесной на такую дерзость был способен лишь он.
Вот сколь чудовищные последствия повлек за собой поступок принца, сдавшего невесту в бордель. Одной безрассудной выходкой поставить четыре державы на грань тотальной войны — во всей Поднебесной на такую дерзость был способен лишь он.
Впрочем, все шло строго по его замыслу. Гу Сюнь едва заметно перевел дух.
Впрочем, все шло строго по его замыслу. Гу Сюнь едва заметно перевел дух.
Ход казался безумием, но каждая мелочь была выверена до волоска. Не пытайся он сберечь тайных осведомителей «Ночного Покрова», внедренных ко двору, можно было бы действовать куда осмотрительнее. Но продажа Чжао Нинсюэ в бордель и нарочитое упоминание Смуты у Врат Чжуцюэ преследовали одну цель: нащупать истинные пределы терпения отца и правящей вдовствующей императрицы. И если одно лишь воспоминание о резне вызвало такую бурю, то породнись он с Чжао Му по-настоящему — и на лбу можно было сразу выжигать смертный приговор.
Ход казался безумием, но каждая мелочь была выверена до волоска. Не пытайся он сберечь тайных осведомителей «Ночного Покрова», внедренных ко двору, можно было бы действовать куда осмотрительнее. Но продажа Чжао Нинсюэ в бордель и нарочитое упоминание Смуты у Врат Чжуцюэ преследовали одну цель: нащупать истинные пределы терпения отца и правящей вдовствующей императрицы. И если одно лишь воспоминание о резне вызвало такую бурю, то породнись он с Чжао Му по-настоящему — и на лбу можно было сразу выжигать смертный приговор.
Вдовствующая императрица Чэнь с трудом сдерживала бешенство: нелепая выходка принца разнесла в щепки все ее хитроумные комбинации. Этот союз задумывался как западня, где жертва сама ступит в расставленные силки, но Гу Сюнь перевернул доску, лишив корону любых преимуществ.
Вдовствующая императрица Чэнь с трудом сдерживала бешенство: нелепая выходка принца разнесла в щепки все ее хитроумные комбинации. Этот союз задумывался как западня, где жертва сама ступит в расставленные силки, но Гу Сюнь перевернул доску, лишив корону любых преимуществ.
Глаза владычицы метали молнии, и, процедив сквозь зубы слова, полные студеного яда, она бросила:
Глаза владычицы метали молнии, и, процедив сквозь зубы слова, полные студеного яда, она бросила:
— Гу Сюнь, советую тебе вернуть Чжао Нинсюэ подобру-поздорову. Иначе не пеняй на мою жестокость.
— Гу Сюнь, советую тебе вернуть Чжао Нинсюэ подобру-поздорову. Иначе не пеняй на мою жестокость.
Пригласить божество легко, да выпроводить непросто — заставить гордую северянку покинуть веселый дом будет не так-то легко. Все вокруг жаждали сделать из него безвольную пешку, но он скорее сам станет гроссмейстером, ведущим партию против целого мира. Понимая, что дальнейшие препирательства бессмысленны, а границы дозволенного уже нащупаны, Гу Сюнь решил, что пришла пора встретиться лицом к лицу с нареченной, поставившей ему встречный шах.
Пригласить божество легко, да выпроводить непросто — заставить гордую северянку покинуть веселый дом будет не так-то легко. Все вокруг жаждали сделать из него безвольную пешку, но он скорее сам станет гроссмейстером, ведущим партию против целого мира. Понимая, что дальнейшие препирательства бессмысленны, а границы дозволенного уже нащупаны, Гу Сюнь решил, что пришла пора встретиться лицом к лицу с нареченной, поставившей ему встречный шах.
С серых небес повалил редкий снежок. Дабы явить северянам искренность намерений трона и не дать князю Чжэньбэю ни малейшего повода для придирок, первый министр Чэнь Цзымин вызвался лично конвоировать принца к Павильону Ста Цветов.
С серых небес повалил редкий снежок. Дабы явить северянам искренность намерений трона и не дать князю Чжэньбэю ни малейшего повода для придирок, первый министр Чэнь Цзымин вызвался лично конвоировать принца к Павильону Ста Цветов.
Годы стерли память о том дне, когда ученый юноша в простой лазурной мантии сменил скромный наряд на пышные чиновничьи шелка. На висках проступила седина, но он по-прежнему предпочитал седло каретам, пусть былая горячность и уступила место холодной, непоколебимой рассудительности.
Годы стерли память о том дне, когда ученый юноша в простой лазурной мантии сменил скромный наряд на пышные чиновничьи шелка. На висках проступила седина, но он по-прежнему предпочитал седло каретам, пусть былая горячность и уступила место холодной, непоколебимой рассудительности.
Чэнь Цзымин ехал верхом рядом с тюремной повозкой, устремив задумчивый взор вдаль. Глядя на Гу Сюня, беззаботно развалившегося за решеткой, сановник испытывал странную смесь облегчения и азартного предвкушения.
Чэнь Цзымин ехал верхом рядом с тюремной повозкой, устремив задумчивый взор вдаль. Глядя на Гу Сюня, беззаботно развалившегося за решеткой, сановник испытывал странную смесь облегчения и азартного предвкушения.
Облегчение оттого, что принц оказался отнюдь не пропащим глупцом, а искусным мастером терпения. Предвкушение — потому что ему не терпелось увидеть, как этот юноша сумеет выйти сухим из заваренной им самим каши.
Облегчение оттого, что принц оказался отнюдь не пропащим глупцом, а искусным мастером терпения. Предвкушение — потому что ему не терпелось увидеть, как этот юноша сумеет выйти сухим из заваренной им самим каши.
Как истинному стратегу, Чэнь Цзымину было любопытно, какой ход сделает Гу Сюнь на этой мертвой доске.
Как истинному стратегу, Чэнь Цзымину было любопытно, какой ход сделает Гу Сюнь на этой мертвой доске.
— К чему было так рисковать собой, Ваше Высочество? — негромко поинтересовался он.
— К чему было так рисковать собой, Ваше Высочество? — негромко поинтересовался он.
Гу Сюнь уловил скрытый смысл вопроса и лишь усмехнулся:
Гу Сюнь уловил скрытый смысл вопроса и лишь усмехнулся:
— А кому охота быть послушной пешкой в чужих руках?
— А кому охота быть послушной пешкой в чужих руках?
— Верно, кому же охота... — Чэнь Цзымин тронул губы тонкой улыбкой. — Но разве в великой игре Поднебесной кто-то свободен от этой участи? Вы, я — всякий из нас всего лишь фигура на доске.
— Верно, кому же охота... — Чэнь Цзымин тронул губы тонкой улыбкой. — Но разве в великой игре Поднебесной кто-то свободен от этой участи? Вы, я — всякий из нас всего лишь фигура на доске.
Гу Сюнь слегка нахмурился, вглядываясь в невозмутимый профиль канцлера, и почувствовал, что упустил нечто важное:
Гу Сюнь слегка нахмурился, вглядываясь в невозмутимый профиль канцлера, и почувствовал, что упустил нечто важное:
— Что вы хотите этим сказать, почтенный Чэнь?
— Что вы хотите этим сказать, почтенный Чэнь?
Чэнь Цзымин не повернул головы; его взгляд скользнул к стене переулка, где у обледенелой кладки робко алели бутоны зимней сливы:
Чэнь Цзымин не повернул головы; его взгляд скользнул к стене переулка, где у обледенелой кладки робко алели бутоны зимней сливы:
— Коль скоро жребий брошен, лишние вопросы ни к чему, Ваше Высочество. Раз уж вы избрали этот путь — идите до конца.
— Коль скоро жребий брошен, лишние вопросы ни к чему, Ваше Высочество. Раз уж вы избрали этот путь — идите до конца.
Путь через горы и моря бесконечен, но стоит ли страшиться крутых поворотов? Юности положено бросать вызов судьбе.
Путь через горы и моря бесконечен, но стоит ли страшиться крутых поворотов? Юности положено бросать вызов судьбе.
Помолчав, министр все же добавил — то ли принцу, то ли самому себе:
Помолчав, министр все же добавил — то ли принцу, то ли самому себе:
— Но помните: над Чанъанью редко светит солнце. Будьте как зимняя слива — расцветайте в лютый мороз.
— Но помните: над Чанъанью редко светит солнце. Будьте как зимняя слива — расцветайте в лютый мороз.
«Расцветать в лютый мороз?..»
«Расцветать в лютый мороз?..»
Гу Сюнь вник в скрытый намек, и любопытство к первому министру разгорелось с новой силой. Будучи плотью от плоти рода Чэнь, почему этот человек столь часто действовал наперекор интересам собственной семьи?
Гу Сюнь вник в скрытый намек, и любопытство к первому министру разгорелось с новой силой. Будучи плотью от плоти рода Чэнь, почему этот человек столь часто действовал наперекор интересам собственной семьи?
Мудрецы всегда приоткрывают лишь треть правды, оставляя остальное на долю чуткого ума: способный постичь поймет с полуслова, бестолковому же растолковывать без толку. И Чэнь Цзымин никогда не опускался до прямолинейных речей — особенно в ядовитых стенах дворца.
Мудрецы всегда приоткрывают лишь треть правды, оставляя остальное на долю чуткого ума: способный постичь поймет с полуслова, бестолковому же растолковывать без толку. И Чэнь Цзымин никогда не опускался до прямолинейных речей — особенно в ядовитых стенах дворца.
Повозка и всадник двигались бок о бок в тишине. Снегопад усилился, укрывая белой пылью чиновничью шапку старца и темные кудри юноши.
Повозка и всадник двигались бок о бок в тишине. Снегопад усилился, укрывая белой пылью чиновничью шапку старца и темные кудри юноши.
Разве юность не дерзка? Один в челноке посреди бушующего океана. Но время взмахнет клинком, разрубая мечты странника, ломая гордость и осыпая виски сединой.
Разве юность не дерзка? Один в челноке посреди бушующего океана. Но время взмахнет клинком, разрубая мечты странника, ломая гордость и осыпая виски сединой.
Чэнь Цзымин мысленно вздохнул. Разве он сам не был когда-то точно таким же? Мнил себя бурей, способной вздыбить океан до небес... А в итоге годы безжалостно стесали юношеский пыл, превратив великую бурю в скромный всплеск на бескрайней глади.
Чэнь Цзымин мысленно вздохнул. Разве он сам не был когда-то точно таким же? Мнил себя бурей, способной вздыбить океан до небес... А в итоге годы безжалостно стесали юношеский пыл, превратив великую бурю в скромный всплеск на бескрайней глади.
Со скрипом отворилась дверца остановившейся повозки, но тяжелые колодки с плеч принца никто не снял. Опустив глаза на массивное дерево, Гу Сюнь негромко покашлял:
Со скрипом отворилась дверца остановившейся повозки, но тяжелые колодки с плеч принца никто не снял. Опустив глаза на массивное дерево, Гу Сюнь негромко покашлял:
— Почтенный Чэнь, неужто вы всерьез заставите меня предстать перед суженой в этаком виде?
— Почтенный Чэнь, неужто вы всерьез заставите меня предстать перед суженой в этаком виде?
— Разве Ваше Высочество когда-то заботило собственное достоинство? — не дрогнув лицом, парировал канцлер.
— Разве Ваше Высочество когда-то заботило собственное достоинство? — не дрогнув лицом, парировал канцлер.
Гу Сюнь промолчал. И впрямь: весть о том, что он сбыл невесту в публичный дом, уже облетела всю столицу — о какой гордости могла идти речь? В Чанъани за ним давно закрепилась слава законченного мерзавца. Горожане никогда не удивлялись новым выходкам четвертого принца — их изумляло лишь то, когда он подозрительно долго ничего не вытворял.
Гу Сюнь промолчал. И впрямь: весть о том, что он сбыл невесту в публичный дом, уже облетела всю столицу — о какой гордости могла идти речь? В Чанъани за ним давно закрепилась слава законченного мерзавца. Горожане никогда не удивлялись новым выходкам четвертого принца — их изумляло лишь то, когда он подозрительно долго ничего не вытворял.
— И то верно, — принц криво усмехнулся, пряча неловкость.
— И то верно, — принц криво усмехнулся, пряча неловкость.
Звеня цепями, он зашагал к дверям веселого дома. Поравнявшись с Чэнь Цзымином, Гу Сюнь склонился к его уху и едва слышно шепнул:
Звеня цепями, он зашагал к дверям веселого дома. Поравнявшись с Чэнь Цзымином, Гу Сюнь склонился к его уху и едва слышно шепнул:
— Мне вот любопытно: почтенный Чэнь носит фамилию Чэнь... или все же Гу?
— Мне вот любопытно: почтенный Чэнь носит фамилию Чэнь... или все же Гу?
Канцлер расправил плечи и с безупречной вежливой улыбкой отозвался без малейшей запинки:
Канцлер расправил плечи и с безупречной вежливой улыбкой отозвался без малейшей запинки:
— Родом из клана Чэнь, но верный слуга дома Гу.
— Родом из клана Чэнь, но верный слуга дома Гу.
«Старый лис...» — мысленно хмыкнул принц. Ничего иного от человека, блюдущего и верность, и долг, он и не ждал. Лишь подобный ответ подобал первому министру и оправдывал славу «Лазурного канцлера». Если во всей столице и был хоть кто-то, способный раскусить его замыслы, то только этот человек.
«Старый лис...» — мысленно хмыкнул принц. Ничего иного от человека, блюдущего и верность, и долг, он и не ждал. Лишь подобный ответ подобал первому министру и оправдывал славу «Лазурного канцлера». Если во всей столице и был хоть кто-то, способный раскусить его замыслы, то только этот человек.
У самого входа в увеселительное заведение Гу Сюнь вдруг замер, будто вспомнив о сущей безделице, и обернулся через плечо:
У самого входа в увеселительное заведение Гу Сюнь вдруг замер, будто вспомнив о сущей безделице, и обернулся через плечо:
— Почтенный Чэнь, у вас при себе серебро найдется?
— Почтенный Чэнь, у вас при себе серебро найдется?
Министр опешил, а принц невозмутимо пояснил:
Министр опешил, а принц невозмутимо пояснил:
— Залог за выкуп — ровно пятьдесят лянов.
— Залог за выкуп — ровно пятьдесят лянов.
Чэнь Цзымин лишь беспомощно покачал головой. Недаром среди сановников ходила присказка: «Просишь — пообещает, сделает — наплачешься; мимо летит гусь — выщиплет перья, а расплачивается за все шея четвертого». Надо же, перья решили ощипать с самого первого министра! Похлопав по кошелю, канцлер нащупал лишь жалкую горсть медяков и серебряных крох, после чего выразительно взглянул на сопровождавших их стражников.
Чэнь Цзымин лишь беспомощно покачал головой. Недаром среди сановников ходила присказка: «Просишь — пообещает, сделает — наплачешься; мимо летит гусь — выщиплет перья, а расплачивается за все шея четвертого». Надо же, перья решили ощипать с самого первого министра! Похлопав по кошелю, канцлер нащупал лишь жалкую горсть медяков и серебряных крох, после чего выразительно взглянул на сопровождавших их стражников.
Те были людьми понятливыми: не дожидаясь приказа, они торопливо полезли за пазуху и с миру по нитке наскребли нужные пятьдесят лянов битым серебром. Педантичный канцлер тут же черкнул расписку:
Те были людьми понятливыми: не дожидаясь приказа, они торопливо полезли за пазуху и с миру по нитке наскребли нужные пятьдесят лянов битым серебром. Педантичный канцлер тут же черкнул расписку:
— С этим подадите прошение в Ведомство налогов — возместят из казны.
— С этим подадите прошение в Ведомство налогов — возместят из казны.
Приняв увесистый мешочек, Гу Сюнь привычно взвесил его на ладони. Мелкие угловатые слитки кололи пальцы — непривычно и неудобно. Вскинув взор, он оглядел вывеску заведения.
Приняв увесистый мешочек, Гу Сюнь привычно взвесил его на ладони. Мелкие угловатые слитки кололи пальцы — непривычно и неудобно. Вскинув взор, он оглядел вывеску заведения.

Комментарии

Загрузка...