Дождь из тяжелых, сплошных капель не прекращался, стекая по черной черепице сплошными потоками и образуя у карнизов прозрачные дрожащие завесы.
Осохший было пруд Даосского храма Сюаньмяо снова наполнился до краев. Ветки старых софор матово блестели под дождем — безумный танец демонов, исполненный во время недавнего молебна, казалось, и впрямь растрогал небожителей, разверзнув хляби небесные. Быть может, земля истосковалась по влаге настолько, что стоило дождю пролиться, как он зарядил без передышки. Шел он целый месяц, пропитывая всё насквозь — и снаружи, и изнутри. Просвета не наблюдалось так долго, что одежда отсырела, а рис покрылся плесенью. Сырость и духота долгого безсолнечья удручали не меньше палящего зноя.
Затяжные ливни измочалили немало крыш. В Даосском храме Сюаньмяо прохудилось сразу три комнаты, но кровельщики в последнее время были нарасхват, и дождаться их не получалось. Обители пришлось справляться своими силами, и едва после полудня дождь немного утих, Истинный Человек Чун И спихнул эту хлопотную работу на Су Сюаня.
Су Сюань прежде никогда ничем подобным не занимался. Взявшись за дело, он лишь тогда понял, насколько это тяжкий и кропотливый труд: требовалось расчистить желоба, соскрести размякшую старую штукатурку, заделать трещины с помощью рубленой соломы и известкового раствора, а затем тщательно пройтись кистью, смоченной в жидкой глине, и пройтись штукатурной лопаткой, чтобы всё держалось прочно. провозившись добрую половину дня, он решил, что это раз в несколько посложнее любого упражнения с мечом. Еле-еле закончив починку, он обнаружил, что его одежды безнадежно испачканы. Набрав воды, он отмылся, сменил платье и снова поднялся на конек крыши, чтобы всё осмотреть. Истинный Человек Чун И последовал за ним, окинул всё критическим взглядом, остался весьма доволен и бросил ему на ходу кожаный бурдюк с водой.
Су Сюань сделал глоток, и по горлу тут же ударила резкая, жгучая крепость. Внутри всё обожгло, и он невольно зашелся в кашле.
Заметив, как у парня покраснело лицо, Истинный Человек Чун И нашел это зрелище чрезвычайно забавным и раскатисто рассмеялся:
— Неужто в горах тебе никогда не доводилось прикладываться к вину?
Су Сюань с досадой опустил бурдюк:
— Дядя-наставник, старейшина горил говорил, что вино вредит постижению Пути.
— Всё это сказки для наивных, — пренебрежительно фыркнул Чун И, усаживаясь прямо на коньке крыши. Он достал из-за пазухи две чарки и узелок в промасленной бумаге. Развернув его, он высыпал горсть соленых жареных орешков. — Теперь ты человек цзянху. А в цзянху не пить попросту не принято.
Су Сюань помедлил немного, но всё же налил в пустую чарку вина.
Лицо Чун И смягчилось:
— Недурно. Всё-таки плоть от плоти мой племянник.
Вино оказалось не сказать чтобы приятным на вкус, но Су Сюань медленно глотнул за глотком, и вскоре дыхание внутри стало обжигающе-горячим.
Истинный Человек Чун И пил куда охотнее и непринужденнее. Опрокинув пару-тройку чарок, он возобновлял разговор:
— Едва ступив в мир смертных, ты уже горишь желанием вершить правый суд и защищать обиженных — это похвально. Однако несправедливостей в Подлунной не счесть, а мастеров боевых искусств в цзянху — легион. Рано или поздно тебе встретится злодей, одолеть которого ты будешь просто не в силах. И что тогда станешь делать?
Прекрасно понимая, что нравоучений не избежать, Су Сюань скрестил ноги и ответил прямо:
— Если одолеть и впрямь невозможно, останется лишь бежать.
Истинный Человек Чун И до сих пор никак не комментировал события позавчерашнего дня, разрываясь меж двух огней. С одной стороны, всё было сделано красиво и доставило немало удовольствия — ему и самому так и хотелось похвалить мальчишку. С другой — он смертельно боялся, что этот новоявленный сорванец окажется слишком уж дерзким, и если вовремя не сбить с него спесь, в следующий раз тот неминуемо угодит в смертельную ловушку:
— А если бы Чи Сяожань и Хуа Цзяньтао раскусили твой замысел и ударили вдвоем? Сумел бы ты унести ноги? Ты не только не спас бы человека, но и свою собственную жизнь сложил бы ни за грош.
Су Сюань действительно рисковал безрассудно, в чем и сам теперь отдавал себе отчет:
— Добрые намерения дяди-наставника я понимаю.
— Понимать-то понимаешь, да поступить так не сможешь, — продолжил Истинный Человек Чун И. — Отвечай мне: случись так, что похитителем оказался бы сам Старец Чанкун, как бы ты поступил?
Су Сюань ответил без тени сомнения:
— Со Стастцем Чанкуном я, разумеется, совладать не смогу. Но я годами оттачивал владение мечом не для того, чтобы лишь тешить собственную гордыню перед слабыми и прогибаться перед сильными. Какой во всем этом тогда вообще смысл?
Такой ответ заставил Истинного Человека Чун И на мгновение осекнуться. Сделав глоток из чарки, он произнес:
— Нельзя не считаться с обстоятельствами. То, что излишне прямо, легче всего ломается; то, что чересчур мощно, навлекает позор. Даже молодой орленок, бездумно бросающий вызов свирепому ветру, лишь ломает крылья — разве сможет он после этого вырасти в великого Птицу-Пэн?
Су Сюань улыбнулся, и в его ясных глазах вспыхнула гордая решимость:
— Если меч страшится сломаться, он — не более чем бесполезная железка. Если орленок боится ветра, как ему взмыть в девятинебесную высь? Если вершить должное позволено лишь сильнейшим, я сам стану сильнейшим.
Чун И на секунду потерял дар речи, словно перед ним воочию предстал дикий, от природы бесстрашный тигренок, гордо возвышающийся на вершине лесистой горы. В нем смешались искреннее восхищение и глухая тревога, и он был вынужден отчитать юношу:
— Раз уж ступил на тропу цзянху, как ты смеешь бахвалиться тем, что станешь сильнейшим? Каким бы ни был твоим природный дар и сколь бы блестящим ни твой ум, всегда следует соблюдать осторожность и скрывать истинную силу. Тот, кто умеет беречь свою жизнь, путешествуя посуху, не встретит свирепого тигра, а ступив в войско, не падет от меча и лат. Разве ты этого не понимаешь?
Су Сюань с абсолютно серьезным видом ответил:
— Благодарю дядю-наставника за наставление. Я непременно усердней займусь оттачиванием боевых искусств, чтобы впредь, завидев тигра — разить тигра, а встретив войско — сокрушать войско!
Истинный Человек Чун И едва не рассмеялся сквозь слезы:
— Бестолковый глупец, которому ничего не вдолбить в голову! Рано или поздно ты горько за это поплатишься.
Су Сюань лишь улыбался в ответ, не пытаясь спорить. От юноши так и веяло дерзкой, окрыленной юностью, но при этом он был достаточно почтителен к старшему, склонив голову в знак уважения, так что злиться на него дальше уже не получалось.
Чун И тяжело вздохнул:
— Наставнику следовало продержать тебя в горах еще пару лет. Твоя духовная сила превосходит сверстников, но для столкновения с настоящими головорезами этого еще недостаточно. К тому же ты упрям донельзя и полагаешься на глупую браваду.
Заметив смену тона в голосе наставника, Су Сюань чуть подался вперед:
— Уж лучше погибнуть за правду, чем пресмыкаться ради выгоды. Где лежит Путь — там мне не жалко и головы сложить.
У этого мальчика были свои непоколебимые принципы, но откуда ему знать, насколько сложен и запутан этот мир? Истинный Человек Чун И горько вздохнул:
— Жертвовать собой ради утверждения справедливости — поступок благородный, но далеко не каждый слабый равнозначен праведному. Много лет назад в одном селении я столкнулся с местным толстосумом, который поддельными векселями и силой отбирал у крестьян землю. Мало того, что он велел переломать ноги несчастным хозяевам, он еще и сжег их дома дотла, а старики и дети рыдали горючими слезами. В гневе я пошел потребовать от него ответа, не ведая, что за этим богатеем стоят влиятельные покровители и нанятые мастера боевых искусств. Силы были неравны, я тяжело пострадал и был прикован железными цепями посреди торговой улицы. Прохожие тыкали в меня пальцами и смеялись, а тот самый калека-крестьянин прихрамывая подошел к лицу плюнуть и обругать меня последними словами, заявив, будто во всем виноват я один, ведь после моего вмешательства громила избил его сына еще сильнее. Подумать только — он ненавидел не разбойника, а того, кто из лучших побуждений пытался ему помочь.
Су Сюань слушал молча, но лицо его посуровело, а в дыхании проступили острые нотки.
— К счастью, мимо проезжал наставник и спас меня. Благодаря тому случаю я постиг основы и вошел в секту, но из-за поврежденных меридианов путь к вершинам мастерства для меня навсегда закрылся. И хотя наставник никогда меня не упрекал, самому мне стало тошно, и я предпочел уединиться в Даосском храме Сюаньмяо. — Истинный Человек Чун И закатал широкий рукав, обнажая глубокий шрам от клинка на предплечье. — Далеко не каждый человек достоин того, чтобы ради него жертвовали жизнью. Простой люд подобен овцам: у них овечья слабость и овечья глупость. Они преклоняются перед силой, даже если перед ними волк. И благодарят и восхваляют они тебя не за то, что ты восстановил справедливость, а за то, что ты поверг сильного и доказал свое превосходство. Стоит тебе оступиться — и даже если ты распластался ради них лепешкой, в ответ они одарят тебя лишь безжалостными насмешками.
Су Сюань хранил молчание.
— Например, ты спас девушку из рук негодяев, но из-за того, что весть об этом просочилась наружу, ее черед оказался запятнан, а род — покрыт позором. Кто знает, не затаят ли ее близкие зла на твой счет? Кто сказал, что за добро непременно воздастся добром? — испугавшись, что сказал слишком много и надломит юношеский дух, Чун И смягчил голос: — Дядя-наставник вовсе не призывает тебя озлобиться на весь свет, я лишь хочу, чтобы ты научился гибкости. В твои годы кровь бурлит, но ничто на свете не стоит того, чтобы вот так опрометчиво ставить на кон собственную жизнь. В любых делах соизмеряй силы.
— Ученик усвоил урок, — помолчав добрую минуту, тихо спросил Су Сюань: — Скажи, дяди-наставник, если завтра ты вновь увидишь, как негодяи третируют ни в чем не повинного человека, ты не станешь обнажать меч?
Истинный Человек Чун И замер. Прекрасно понимая, что после этих слов все его предыдущие речи шли прахом, он всё же не удержался:
— Стану.
Пусть это глупо, пусть это ошибка, пусть сердце некогда остыло дотла — но есть вещи, которые изменить невозможно.
Су Сюань не улыбнулся. Он поднялся, опустился на колени и с редкой, торжественной аккуратностью наполнил чарку:
— За твое здоровье, дяди-наставник.
Большая часть бурдюка опустела в руках Истинного Человека Чун И. Он ведь собирался вразумить племянника, но в итоге вышло так, будто он сам выплескивал наружу то, что годами жгло его изнутри.
Дождавшись, пока он допьет, Су Сюань произнес:
— Слова дяди-наставника дали мне пищу для размышлений. Но посуди сам: если творящий добро не обретает добра — ошибается мир; если, видя злодеяние, оставаться в стороне — ошибаешься ты сам. Уж лучше я позволю ошибаться миру, чем совершу ошибку сам.
Истинный Человек Чун И уставился на юношу, а затем неожиданно громко расхохотался:
— И то верно! Лучше ошибутся все вокруг, чем ты сам! Истинный дурень!
Су Сюань тихо дождался, пока стихнет смех:
— Об этом твоем прошлом мне в свое время вкратце рассказывал старейшина горил.
Чун И умолк.
— Старейшина говорил, что мир смертных подобен мутному потоку — кто способен не плыть по течению? Тот, кто идет наперекор, неизбежно столкнется со ста бедствиями и тысячей преград, — чеканно, слово за словом, повторил Су Сюань, и в его спокойном голосе звучало гордое благородство. — Однако секта Цзинсюань принимает в ученики лишь тех, кто плывет против течения.
Вино ударило в голову Истинному Человеку Чун И, в груди запылал обжигающий жар — горький и в то же время переполняющий душу, так что и сам он не мог разобрать своих чувств, а на глаза едва не навернулись слезы.
Пытался вразумить другого, а в итоге упился до бесчувствия сам. Поразмыслив над этим позже, он нашел случившееся забавным, но на душе было так тепло, что даже нескончаемые дожди перестали раздражать.
Меж тем обстановка за пределами города с каждым днем ухудшалась. Из-за ливней уровень воды в реке стремительно поднимался, то и дело принося вести о размытых склонах и рухнувших домах. Напуганные люди потянулись в буддийские и даосские храмы с мольбами усмирить небесную стихию.
Вспомнив об этом на досуге, Истинный Человек Чун И обмолвился Су Сюаню:
— Я тут кое-что навел справки: спасенная тобой девица, похоже, принадлежит к роду Ко, чьи родичи занимают первые чины при дворе, да и в здешних краях это влиятельный клан. Раз уж она прячется в глубине родового поместья, Хуа Цзяньтао ни за что не сможет пробраться туда ради похищения. К тому же засуха наконец отступила, и скоро власти Цзинчжоу займутся высылкой чужаков, так что больше подобной смуты не предвидится.
Су Сюань как раз отжимал мокрую одежду — провисев в комнате три дня, тряпье казалось еще более сырым, чем в день стирки. Не удержавшись, он пробормотал:
— Начась бы этот дождь на пару месяцев раньше, глядишь, и беды бы не случилось.
Чун И тяжело вздохнул:
— Неисповедимы пути небесные — одна беда миновала, как тут же нагрянула новая. Страшно представить, что сейчас творится на дамбе.
Заметив мрачный тон наставника, Су Сюань насторожился:
— Дядя-наставник беспокоится за дамбу вдоль реки?
Истинный Человек Чун И велел храмовому послушнику разжечь древесный уголь, поставить в плетеную жаровню и принести к ним:
— Для Цзинчжоу нет страшнее напасти, чем наводнение. Здешние места изобильны, земли плодородны — поистине край молока и риса. Городские стены возведены на совесть, высоки и прочны, взять их штурмом — задача не из легких. Беда лишь в том, что русло реки извивается змеей, и приносимый илом осадок поднимает дно всё выше и выше, превращая реку в висящий над землей водный поток. Стоит дамбе рухнуть — и хлынувшая лавина смоет всё на расстоянии тысячи ли. Недаром в народе говорят: Цзинчжоу не страшится мечей и копий, Цзинчжоу страшится лишь проснуться в кошмарном сне. Слыхал я, несколько десятилетий назад посреди ночи прорвало воду — так после нее всюду плавали лишь утопленники.
Су Сюань разложил одежды на жаровне, и от услышанного у него внутри все заледенело:
— Разве у властей нет никакой защиты?
Шум непрекращающегося ливня заглушал голоса, и Истинный Человек Чун И не питал иллюзий:
— Как же без защиты? Денно и нощно по берегу курсируют дозоры, заготовлены горы камней, песка и бревен для укрепления насыпей. Но дождь не утихает, вода в храмовом пруду уже грозит перехлестнуть через край, а на реке, боюсь, и вовсе творится сущий кошмар.
Тонкие струйки белого пара поднимались от жаровни, растворяясь в свинцовой хмари за окном. Тяжелые тучи давили на землю так низко, что даже Су Сюаню сделалось не по себе:
— Неужели даже городские стены не сдержат потоп?
— Сдержат или нет — тут уж как повезет. Этот город затапливало уже не раз. Будь начеку: услышишь удары тревожного гонга — немедленно карабкайся повыше, — строго наказал Чун И, а затем с горечью вздохнул. — Сначала засуха да саранча, теперь — вода. Урожайный на бедствия выдался годок.
Прошло еще несколько дней, и дождь наконец иссяк. Черные тучи начали редеть, а на второй день забрезжило солнце. Люди вздохнули свободнее, жизнь вошла в привычное русло, и на улицах снова зашумел народ.
Ближе к полудению раздался глухой подземный толчок, от которого замерло сердце, словно где-то внизу заворчал невидимый исполинский зверь.
Запряженные лошади на улице шарахнулись в стороны, дико заржав и взвившись на дыбы. Повозки завалились набок, кучера, застигнутые врасплох, кубарем выкатились на мостовую и долго не могли подняться, судорожно хватаясь за ушибленные ноги. Толпа в панике завертела головами, а мгновение спустя с городской стены донесся пронзительный звон гонга — удары следовали один за другим с умопомрачительной частотой, и чей-то надорванный голос истошно закричал со стены:
— Дамба прорвана! Водные ворота пали! Спасайтесь!
Су Сюань, услышав переполох в Даосском храме Сюаньмяо, мгновенно взлетел на конек крыши. В дальнем конце западной улицы уже поднимался бурый вал воды, катящийся с небесными разрушениями. На его пути черепица слетала с крыш, словно листья, а грохот сотрясал самый воздух — всё существовало лишь до тех пор, пока его не поглощали пенящиеся волны.
Истинный Человек Чун И еще не вернулся. Су Сюань стремглав бросился во внутренний двор, в два счета закинул младших послушников на крышу и приказал владеющим боевыми искусствами даосам подниматься вслед за ними. Убедившись, что все — и умеющие сражаться, и простые послушники — находятся наверху и в безопасности, он вновь выбежал к фасаду, чтобы оглядеть улицу. Увиденное заставило его сердце ухнуть в бездну: пространство за воротами превратилось в бескрайнее озеро, где бесчисленные тела то исчезали, то появлялись на поверхности мутных вод.
Пробыв здесь уже немало дней, Су Сюань успел изучить городское устройство. Храм Сюаньмяо стоял в самой середине города, на возвышении средней высоты. Ниже всего лежали как раз западные Водные ворота — там ютилась беднота. Большинство домов были ветхими, теснились вплотную друг к другу, не имея даже глухих каменных оград. Когда стихия обрушилась туда, всё рухнуло в одно мгновение, обернувшись самой страшной трагедией.
Напротив храма возвышался трехэтажный трактир, половина которого уже скрылась под водой. Су Сюань перемахнул через улицу, срубил ударом меча тяжелый опорный брус и, высунув его наружу, повис над пучиной, вытаскивая людей. Вскоре на этом импровизированном помосте уже толпилось больше десятка спасенных, но стоило оглянуться — вокруг по-прежнему барахтались сотни утопающих, и спасти всех было просто немыслимо.
Какой-то здоровяк уцепился за обломок плота, но принесенное течением бревно переломило ему кости, и он пошел ко дну. Седая старуха вцепилась в развилку дерева, с ужасом наблюдая, как воду уносит ее близких, разделяя их в мгновение ока границей между жизнью и смертью. Мать изо всех сил закинула ребенка на каменную ограду, а сама скрылась под бурлящими волнами. В ушах Су Сюаня стоял сплошной стон и крики о помощи. Среди бескрайнего неба и водной стихии люди казались жалкими букашками, перед которыми все усилия были бессильны.
Протянув руку, Су Сюань вытащил из воды полузахлебнувшегося мужчину. Пришедшие в себя выжившие горожане тоже изо всех сил пытались помочь утопающим, и лишь когда сгустилась непроглядная ночная тьма, работы стихли.
Истинный Человек Чун И, тоже угодивший в водный поток, к счастью, не пострадал и после долгих мытарств вернулся в обитель. Убедившись, что все живы и невредимы, он перевел дыхание и выслушал рассказы о пережитом. В восточной части города дела обстояли еще сносно — там селились знатные и богатые семейства, и воду подняло лишь по пояс, зато запад превратился в водяной ад со множеством погибших.
Чун И велел открыть ворота храма, пустив туда оставшихся без крыши над головой погорельцев, и приказал ученикам вытащить припасы риса и муки, чтобы сварить каши на всех.
Со всех сторон доносился плач. В этой непроглядной тьме столько семей навек разорвали свои узы, разлучившись на границе Желтых Источников.

Комментарии

Загрузка...