— Имя... — едва слышно прошептала она.
— Имя... — едва слышно прошептала она.
Перед глазами вихрем проносились обрывки воспоминаний: безумная схватка, в которой все резали всех, реки крови и горы изувеченных тел.
Перед глазами вихрем проносились обрывки воспоминаний: безумная схватка, в которой все резали всех, реки крови и горы изувеченных тел.
— Лэн... Меня зовут Лэн...
— Лэн... Меня зовут Лэн...
Девушка покачала головой. Виски пронзило острой болью, не позволяя ухватиться за ускользающую мысль.
Девушка покачала головой. Виски пронзило острой болью, не позволяя ухватиться за ускользающую мысль.
— Лэн? Что ж, отличная фамилия. Деве она очень к лицу, — заметил Ли Цзыгуй, покосившись на дорожный узел, лежавший на лавке рядом с ней.
— Лэн? Что ж, отличная фамилия. Деве она очень к лицу, — заметил Ли Цзыгуй, покосившись на дорожный узел, лежавший на лавке рядом с ней.
Носки и ранты её черных туфель густо припали пылью, однако подол платья оставался на удивление чистым.
Носки и ранты её черных туфель густо припали пылью, однако подол платья оставался на удивление чистым.
— К западу от Иньчжоу на шестьсот ли раскинулась пустыня, — рассудительно продолжил он. — Должно быть, вы прибыли оттуда. Но пересечь эти пески и не запылить платье можно лишь в одном случае — если ехать верхом. Смею предположить, ваш верный скакун сейчас дожидается снаружи. Сами вы наелись, а вот бедное животное до сих пор голодает. Какая несправедливость!
— К западу от Иньчжоу на шестьсот ли раскинулась пустыня, — рассудительно продолжил он. — Должно быть, вы прибыли оттуда. Но пересечь эти пески и не запылить платье можно лишь в одном случае — если ехать верхом. Смею предположить, ваш верный скакун сейчас дожидается снаружи. Сами вы наелись, а вот бедное животное до сих пор голодает. Какая несправедливость!
Ли Цзыгуй повернулся к замершему неподалеку трактирному слуге и вновь проявил великодушие:
Ли Цзыгуй повернулся к замершему неподалеку трактирному слуге и вновь проявил великодушие:
— Любезный, уведи лошадь, что стоит у коновязи, в конюшню да задай ей хорошего овса.
— Любезный, уведи лошадь, что стоит у коновязи, в конюшню да задай ей хорошего овса.
— Будет исполнено, господин! — отозвался тот.
— Будет исполнено, господин! — отозвался тот.
В общем зале хватало бродячего люда из мира рек и озер. Дело для здешних мест привычное, но появление столь прекрасной девы невольно приковывало мужские взгляды. Кое-кто из постояльцев уже откровенно пялился на спутницу Ли Цзыгуя.
В общем зале хватало бродячего люда из мира рек и озер. Дело для здешних мест привычное, но появление столь прекрасной девы невольно приковывало мужские взгляды. Кое-кто из постояльцев уже откровенно пялился на спутницу Ли Цзыгуя.
Пока она утоляла голод, ей было не до зевак. Но теперь, вновь ощутив на себе липкие, нескромные взоры, она неуловимым движением выхватила из-за пояса гибкий меч. Легкий поворот кисти — и сталь, поймав блики качающихся свечей, рассыпала по залу веер ледяных искр.
Пока она утоляла голод, ей было не до зевак. Но теперь, вновь ощутив на себе липкие, нескромные взоры, она неуловимым движением выхватила из-за пояса гибкий меч. Легкий поворот кисти — и сталь, поймав блики качающихся свечей, рассыпала по залу веер ледяных искр.
Одного этого жеста, полного холодной угрозы, хватило с лихвой. А запекшаяся кровь на лице незнакомки красноречиво намекала, что шутить она не настроена. Любители поглазеть тут же поспешили отвести глаза.
Одного этого жеста, полного холодной угрозы, хватило с лихвой. А запекшаяся кровь на лице незнакомки красноречиво намекала, что шутить она не настроена. Любители поглазеть тут же поспешили отвести глаза.
— Славный клинок, — одобрительно хмыкнул Ли Цзыгуй, ничуть не испугавшись. — Редчайшее холодное железо из северных степей. Пожалуй, работа мастеров из Поместья Тысячи Клинков, не иначе.
— Славный клинок, — одобрительно хмыкнул Ли Цзыгуй, ничуть не испугавшись. — Редчайшее холодное железо из северных степей. Пожалуй, работа мастеров из Поместья Тысячи Клинков, не иначе.
Молодой человек казался обычным хлипким книжником, бесконечно далеким от удали великих воителей. Стоило этой загадочной деве рухнуть за его стол, как он подумал вовсе не о том, как бы прослыть благородным защитником слабых, а о настигающей её погоне. Хватит ли его тщедушного тела, чтобы принять удар на себя? Подобное малодушие при встрече с писаной красавицей могло бы вызвать у любого презрительную усмешку, но Ли Цзыгуя чужое мнение мало заботило.
Молодой человек казался обычным хлипким книжником, бесконечно далеким от удали великих воителей. Стоило этой загадочной деве рухнуть за его стол, как он подумал вовсе не о том, как бы прослыть благородным защитником слабых, а о настигающей её погоне. Хватит ли его тщедушного тела, чтобы принять удар на себя? Подобное малодушие при встрече с писаной красавицей могло бы вызвать у любого презрительную усмешку, но Ли Цзыгуя чужое мнение мало заботило.
— Дева Лэн, ваш покорный слуга обучался врачеванию у Ши Учана, эксцентричного лекаря с горы Белого Тумана, — мягко проговорил он. — Позвольте мне осмотреть вас. Возможно, я сумею помочь вернуть утерянную память.
— Дева Лэн, ваш покорный слуга обучался врачеванию у Ши Учана, эксцентричного лекаря с горы Белого Тумана, — мягко проговорил он. — Позвольте мне осмотреть вас. Возможно, я сумею помочь вернуть утерянную память.
Дева Лэн окинула его хмурым взором. На лице юноши светилось такое искреннее простодушие, что верить ему не хотелось совершенно.
Дева Лэн окинула его хмурым взором. На лице юноши светилось такое искреннее простодушие, что верить ему не хотелось совершенно.
Однако, как говорится, долг платежом красен — стол ломился от свежих яств, да и сам Ли Цзыгуй не выказывал ни тени навязчивости или панибратства. Помедлив, молчаливая незнакомка убрала гибкий меч в ножны и, протянув руку, опустила тонкое прохладное запястье на край стола.
Однако, как говорится, долг платежом красен — стол ломился от свежих яств, да и сам Ли Цзыгуй не выказывал ни тени навязчивости или панибратства. Помедлив, молчаливая незнакомка убрала гибкий меч в ножны и, протянув руку, опустила тонкое прохладное запястье на край стола.
Ли Цзыгуй коснулся её кожи, выстукивая пульс. Кожа была нежной и пугающе холодной, неуловимо напомнив ему о куске тысячелетнего темного льда, что хранился у него дома.
Ли Цзыгуй коснулся её кожи, выстукивая пульс. Кожа была нежной и пугающе холодной, неуловимо напомнив ему о куске тысячелетнего темного льда, что хранился у него дома.
Постепенно улыбка сошла с его губ, уступив место тревожной сосредоточенности.
Постепенно улыбка сошла с его губ, уступив место тревожной сосредоточенности.
— Трава, похищающая разум... — пробормотал он под нос. — По счастью, отрава не успела проникнуть глубоко. Иначе вы лишились бы не только памяти, но и рассудка.
— Трава, похищающая разум... — пробормотал он под нос. — По счастью, отрава не успела проникнуть глубоко. Иначе вы лишились бы не только памяти, но и рассудка.
Бормоча себе под нос, Ли Цзыгуй развязал свой дорожный узел и извлек оттуда аккуратный черный ларец с лекарствами. Покопавшись внутри, он выудил крошечный красный флакончик, слегка встряхнул его, проверяя содержимое, и поставил перед гостьей.
Бормоча себе под нос, Ли Цзыгуй развязал свой дорожный узел и извлек оттуда аккуратный черный ларец с лекарствами. Покопавшись внутри, он выудил крошечный красный флакончик, слегка встряхнул его, проверяя содержимое, и поставил перед гостьей.
— Принимайте по одной пилюле в день. Когда флакон опустеет, былая память вернется к вам в полной мере.
— Принимайте по одной пилюле в день. Когда флакон опустеет, былая память вернется к вам в полной мере.
Дева Лэн недоверчиво уставилась на яркий пузырек. Лицо её оставалось бесстрастным, точно высеченным из камня.
Дева Лэн недоверчиво уставилась на яркий пузырек. Лицо её оставалось бесстрастным, точно высеченным из камня.
— Если вздумаешь отравить меня, — ледяным тоном предупредила она, — я найду способ отправить тебя на тот свет следом за собой.
— Если вздумаешь отравить меня, — ледяным тоном предупредила она, — я найду способ отправить тебя на тот свет следом за собой.
Тем не менее она решительно вытащила пробку, вытряхнула на ладонь одну горошину и отправила её в рот. Изумрудно-зеленая пилюля обожгла язык нестерпимой горечью, но уже через миг обернулась мягкой сладостью и растаяла без следа.
Тем не менее она решительно вытащила пробку, вытряхнула на ладонь одну горошину и отправила её в рот. Изумрудно-зеленая пилюля обожгла язык нестерпимой горечью, но уже через миг обернулась мягкой сладостью и растаяла без следа.
— Как скажете, как скажете, — без тени обиды примирительно закивал Ли Цзыгуй.
— Как скажете, как скажете, — без тени обиды примирительно закивал Ли Цзыгуй.
Жизнь изрядно поумерила его пыл, сделав на редкость терпеливым: он давно перестал сердиться, когда его искреннее участие принимали в штыки.
Жизнь изрядно поумерила его пыл, сделав на редкость терпеливым: он давно перестал сердиться, когда его искреннее участие принимали в штыки.
Вскоре после того, как лекарство подействовало, очертания трактира поплыли перед её глазами, мир завертелся в безумном хороводе.
Вскоре после того, как лекарство подействовало, очертания трактира поплыли перед её глазами, мир завертелся в безумном хороводе.
***
***
Перед входом в величественный черный чертог, на широкой дорожке, вымощенной серым плитняком, она яростно отбивалась от наседавших со всех сторон врагов, одетых в одинаковое платье.
Перед входом в величественный черный чертог, на широкой дорожке, вымощенной серым плитняком, она яростно отбивалась от наседавших со всех сторон врагов, одетых в одинаковое платье.
— Лэн Хунлоу, тебе не уйти! — раздался яростный клич из толпы нападавших.
— Лэн Хунлоу, тебе не уйти! — раздался яростный клич из толпы нападавших.
Она попыталась обернуться на голос, но мир окончательно поглотила тьма.
Она попыталась обернуться на голос, но мир окончательно поглотила тьма.
"Лэн Хунлоу... Неужели это действительно моё имя?"
"Лэн Хунлоу... Неужели это действительно моё имя?"
***
***
Навалилась глухая усталость — следствие многих дней непрерывного бегства и изнурительного пути. Дева бессильно склонила голову на деревянную столешницу.
Навалилась глухая усталость — следствие многих дней непрерывного бегства и изнурительного пути. Дева бессильно склонила голову на деревянную столешницу.
Ли Цзыгуй ничуть не удивился.
Ли Цзыгуй ничуть не удивился.
— Любезный! — окликнул он слугу. — Приготовь для меня и этой барышни две смежные комнаты. Да вели натаскать горячей воды для купания, по две бадьи в каждую. Дорога выдалась тяжелой, нам обоим нужно смыть пыль и хорошенько отдохнуть.
— Любезный! — окликнул он слугу. — Приготовь для меня и этой барышни две смежные комнаты. Да вели натаскать горячей воды для купания, по две бадьи в каждую. Дорога выдалась тяжелой, нам обоим нужно смыть пыль и хорошенько отдохнуть.
— Будет сделано! Пожалуйте наверх, господин, я провожу.
— Будет сделано! Пожалуйте наверх, господин, я провожу.
Ли Цзыгуй поднялся со скамьи и с легким вздохом посмотрел на лишившуюся чувств спутницу.
Ли Цзыгуй поднялся со скамьи и с легким вздохом посмотрел на лишившуюся чувств спутницу.
— Простите за вольность, — тихо пробормотал он.
— Простите за вольность, — тихо пробормотал он.
Перекинув ремни обоих узлов через плечо, он бережно подхватил девушку под спину и колени и поспешил вслед за слугой вверх по деревянной лестнице.
Перекинув ремни обоих узлов через плечо, он бережно подхватил девушку под спину и колени и поспешил вслед за слугой вверх по деревянной лестнице.
Уложив бесчувственную гостью на постель, Ли Цзыгуй наконец перевел дух и отер со лба испарину.
Уложив бесчувственную гостью на постель, Ли Цзыгуй наконец перевел дух и отер со лба испарину.
— Ну и тяжела... — прошептал он, расправляя затекшие плечи. — Уж не обессудьте, девица. Это я нынче совсем одряхлел и ослаб телом, никаких дурных помыслов у меня и в помине нет...
— Ну и тяжела... — прошептал он, расправляя затекшие плечи. — Уж не обессудьте, девица. Это я нынче совсем одряхлел и ослаб телом, никаких дурных помыслов у меня и в помине нет...
Дева Лэн, разумеется, ничего не слышала. Раскинувшись на мягком ложе, она впервые за долгое время обрела долгожданный покой.
Дева Лэн, разумеется, ничего не слышала. Раскинувшись на мягком ложе, она впервые за долгое время обрела долгожданный покой.
Ли Цзыгуй внимательно разглядывал её спящее лицо. Черты её были тонкими и благородными, однако даже в беспамятстве в ней угадывалась суровая, почти мужская решимость, чуждая обычным изнеженным горожанкам.
Ли Цзыгуй внимательно разглядывал её спящее лицо. Черты её были тонкими и благородными, однако даже в беспамятстве в ней угадывалась суровая, почти мужская решимость, чуждая обычным изнеженным горожанкам.
Запекшаяся на щеке кровь, искусно выкованный меч — всё кричало о том, что перед ним воительница из мира рек и озер. Ли Цзыгуй лишь гадал, к какому клану она принадлежит и как столь юная особа умудрилась нажить смертельных врагов, вынудивших её спасаться бегством в одиночку.
Запекшаяся на щеке кровь, искусно выкованный меч — всё кричало о том, что перед ним воительница из мира рек и озер. Ли Цзыгуй лишь гадал, к какому клану она принадлежит и как столь юная особа умудрилась нажить смертельных врагов, вынудивших её спасаться бегством в одиночку.
В заштатных придорожных трактирах редко баловали постояльцев горячими ваннами — обычно гостям полагалась лишь лохань теплой воды, чтобы омыть натруженные ноги перед сном. Слишком много хлопот доставляла беготня с ведрами, а у слуг и без того забот хватало выше крыши.
В заштатных придорожных трактирах редко баловали постояльцев горячими ваннами — обычно гостям полагалась лишь лохань теплой воды, чтобы омыть натруженные ноги перед сном. Слишком много хлопот доставляла беготня с ведрами, а у слуг и без того забот хватало выше крыши.
Пока парень возился со своей ношей, Ли Цзыгуй достал из кошеля увесистый серебряный слиток и вложил ему в ладонь. Тот так и расплылся в подобострастной улыбке.
Пока парень возился со своей ношей, Ли Цзыгуй достал из кошеля увесистый серебряный слиток и вложил ему в ладонь. Тот так и расплылся в подобострастной улыбке.
Дело было вовсе не в показной щедрости молодого лекаря — у него попросту не осталось мелкой монеты, а совать слуге жалкие медные гроши за столь тяжкий труд казалось верхом неприличия.
Дело было вовсе не в показной щедрости молодого лекаря — у него попросту не осталось мелкой монеты, а совать слуге жалкие медные гроши за столь тяжкий труд казалось верхом неприличия.
В былые годы Ли Цзыгуй не смыслил в житейских делах. Ему казалось, что всякий истинный мастер меча обязан свято блюсти законы справедливости, радеть о благе Поднебесной и защищать слабых.
В былые годы Ли Цзыгуй не смыслил в житейских делах. Ему казалось, что всякий истинный мастер меча обязан свято блюсти законы справедливости, радеть о благе Поднебесной и защищать слабых.
Теперь же, умудренный горьким опытом, он понимал: мир населен миллионами душ, и если завтра кого-то из них не станет, небо над землей не обрушится.
Теперь же, умудренный горьким опытом, он понимал: мир населен миллионами душ, и если завтра кого-то из них не станет, небо над землей не обрушится.
Спустя полчаса слуга, как и велел Ли Цзыгуй, осторожно постучался в комнату девы Лэн. Вода в бадье была слишком горячей, и молодой человек рассудил, что его спутнице лучше дать немного времени прийти в себя, пока кипяток слегка остынет.
Спустя полчаса слуга, как и велел Ли Цзыгуй, осторожно постучался в комнату девы Лэн. Вода в бадье была слишком горячей, и молодой человек рассудил, что его спутнице лучше дать немного времени прийти в себя, пока кипяток слегка остынет.
Едва очнувшись, дева Лэн распахнула глаза и мгновенно потянулась к рукояти меча у бедра.
Едва очнувшись, дева Лэн распахнула глаза и мгновенно потянулась к рукояти меча у бедра.
— Барышня, — робко подал голос топтавшийся у порога парень. — Тот господин велел разбудить вас, дабы вы могли омыться с дороги, пока вода окончательно не остыла.
— Барышня, — робко подал голос топтавшийся у порога парень. — Тот господин велел разбудить вас, дабы вы могли омыться с дороги, пока вода окончательно не остыла.
— Где он? — резко спросила она.
— Где он? — резко спросила она.
— В соседних покоях, барышня. Как только я принес ему ведра, он заперся у себя. Должно быть, тоже сейчас купается. Время позднее, бадьи я вынесу уже поутру.
— В соседних покоях, барышня. Как только я принес ему ведра, он заперся у себя. Должно быть, тоже сейчас купается. Время позднее, бадьи я вынесу уже поутру.
Поклонившись, слуга тихо выскользнул за дверь и притворил её за собой.
Поклонившись, слуга тихо выскользнул за дверь и притворил её за собой.
Дева Лэн села на постели и тряхнула головой, прогоняя остатки дремоты. Дорожный узел и давешний красный флакончик аккуратно лежали на столе прямо перед ней.
Дева Лэн села на постели и тряхнула головой, прогоняя остатки дремоты. Дорожный узел и давешний красный флакончик аккуратно лежали на столе прямо перед ней.

Комментарии

Загрузка...