Дворец Чэнмин.
Лю Э смотрела на сидевшего перед ней послушного Чжао Чжэня, и на сердце у неё скребли кошки — ей всё казалось, что здесь что-то не так.
Странное дело: ещё сегодняшним утром этот мальчишка был недоволен тем, как легко она обошлась с Лэй Юньгуном.
И вот прошло меньше суток, а он сам явился сюда и попросил проверить его успехи в учебе?
Раньше Лю Э сочла бы подобное диковинкой, но не стала бы ломать голову — в конце концов, Чжао Чжэнь всегда отличался послушанием.
Вся беда заключалась в том, что после восшествия на престол этот мальчик — её сын — становился всё более самостоятельным.
Взглянув на учебные свитки, которые он принёс на проверку, Лю Э отметила, что написаны они неплохо, но до выдающихся им было далеко.
Что-то здесь не так, пахло подвохом за версту...
Размышляя об этом, Лю Э небрежно чиркнула несколько строк кистью по полям трактата и произвела на свет мягкое:
— Написано хорошо. Государь в последнее время усерден в науках, и Великая матушка этому премного рада. Однако в этой работе всё же есть несколько мест, требующих более глубокого осмысления...
Хотя она уже догадалась, что вся эта учёба — лишь предрассудок и прикрытие, Лю Э не стала срывать покровов, а принялась старательно указывать на ошибки и неточности.
Чжао Чжэнь сидел рядом, внимательно слушая, а на сердце у него зарождалась лёгкая улыбка.
Всё подтверждалось — прямо как он и рассчитывал.
Пусть жажда власти у Лю Э была сильна, но сейчас, по крайней мере внешне, её забота и стремление вырастить из него, «родного» сына, достойного правителя оставались самыми искренними.
Судя по прежнему опыту, помимо жажды власти, Лю Э трепетно волновали две вещи: здоровье Чжао Чжэня и его успехи в науках.
Потому она отнесется к делу со всей серьезностью, даже если понимает, что это лишь отговорка и у него припасены другие цели.
Что же до самих занятий... Чжао Чжэнь, конечно, обладал багажом знаний из другого мира, но сейчас ему приходилось изучать классические каноны, к тому же на древнем языке.
Поэтому, даже с учетом памяти прежнего владельца тела, его успехи можно было назвать лишь посредственными — погрешностей и пробелов хватало с избытком.
Так они и сидели: мать усердно наставляла, а сын прилежно учился, и время утекало меж пальцев в этой мирной обстановке.
— А здесь... Помнится, в прошлый раз, выполняя задание, государь допустил точно такую же оплошность...
Прошло время, равное времени горения одной палочки благовоний. Лю Э указала на две строчки в сочинении, обведённые киноварью, собираясь пояснить всё в деталях.
Но снаружи послышались торопливые шаги, и вошедший евнух доложил:
— Докладываю Вдовствующей императрице: вернулся главный евнух Чжан.
Заслышав это, Лю Э не выказала особых эмоций — её взгляд по-прежнему был прикован к тетради Чжао Чжэня, и она лишь лениво обронила:
— Так пусть войдет.
Зато Чжао Чжэнь при этих словах мгновенно вспыхнул удивлением, которое, впрочем, тут же искусно спрятал.
Тот самый евнух замялся на секунду, после чего снова сложил руки в поклоне:
— Докладываю Вдовствующей императрице: главный евнух Чжан вернулся не один. Он привел судью Управления по делам астрономии, чиновника шестого ранга Син Чжунхэ. Говорит... говорит, по повелению государя.
Брови Лю Э мгновенно сошлись на переносице. Она отложила киноварную кисть и перевела на Чжао Чжэня вопросительный взгляд.
Чжао Чжэнь держался невозмутимо:
— Прошу Великой матушку простить меня. Сегодня рано утром в Дворец Чэнмин Лэй Юньгун обмолвился, будто Син Чжунхэ назвал холм для императорских гробниц благословенным местом. Вот мне и захотелось повидать этого человека, чтобы узнать, правду ли он говорил.
Однако...
На этом месте Чжао Чжэнь выдержал паузу — ровно такую, какая была нужна, словно колеблясь. Вздохнув через мгновение, он произнес:
— Раз уж человека привели, почему бы Великой матушке не велеть ему войти?
Одно слово — и вся правда выплывет наружу.
Видя такое дело, Лю Э хоть и испытывала сомнения, расспрашивать дальше не стала.
Она взмахнула рукой, велев слугам убрать со стола всё лишнее, опустила жемчужный занавес и приказала:
— Пусть входят.
Под тихое позвякивание жемчужных нитей Чжан Цзинцзун быстрым шагом ввел в покои Син Чжунхэ.
— Приветствуем императрицу, приветствуем государя!
— Поднимитесь...
Раздался голос Лю Э из-за занавеса — в нем не было слышно ни гнева, ни радости.
Но случилось непредвиденное: стоило словам замереть, как на ноги поднялся один лишь Чжан Цзинцзун, в то время как Син Чжунхэ так и остался стоять на коленях.
Заметив это, Лю Э слегка нахмурилась и снова устремила взгляд на Чжао Чжэня.
Тогда Чжао Чжэнь кивнул стоявшему рядом евнуху, и тот немедленно извлек из рукава свитнок доклада.
По знаку Чжао Чжэня евнух вынес мемориал за жемчужный занавес и опустил его перед стоящим на коленях Син Чжунхэ.
Следом Чжао Чжэнь заговорил поверх занавеса:
— Чиновник Син, этот доклад написан твоей рукой?
Раз уж за ним лично явился такой вельможа внутренних покоев, как главный евнух Чжан, да к тому же он стал свидетелем стычки у стен дворца, Син Чжунхэ, будь он хоть трижды глупцом, уже догадался о происходящем.
Увидев мемориал, он задрожал всем телом, но всё же с трудом кивнул:
— Отвечаю государю... Это мой доклад.
— И всё, что в нем сказано — правда?
Голос юного государя из-за занавеса заставил Син Чжунхэ покрыться градом мелкого пота.
Уж кто-кто, а Син Чжунхэ знал о положении дел в императорской усыпальнице лучше всех.
Прежде он думал, что раз дело столь грандиозное, Лэй Юньгун наверняка уже обо всём доложил и императрице, и государю, а потому и вел себя столь бесцеремонно.
Но теперь выходило, что всё обстояло совсем иначе...
В голове царил полнейший кавардак, но отступать было некуда. Не смея больше скрывать правду, Син Чжунхэ выдавил из себя:
— Отвечаю государю... О переносе усыпальницы я предупреждал начальника Лэя о возможных рисках заранее. Но начальник Лэй заявил, что императрица уже дала своё согласие. После чего я по заведенному порядку подал повторный доклад, а из канцелярии Чжуншу никаких запретов не поступало. Вот я и...
К концу речи голос Син Чжунхэ едва был слышен.
Лицо Лю Э за занавесом тем временем окончательно помрачнело. Она посмотрела на Чжао Чжэня и спросила:
— Государь, что здесь происходит? О чем этот доклад?
Тогда Чжао Чжэнь знаком велел евнуху забрать мемориал Син Чжунхэ и подать его прямо Лю Э:
— А что к чему, Великая матушка узнает сама, стоит ей лишь расспросить начальника Лэя.
Выражение лица Лю Э исказилось от тревоги и недоверия. Она приняла свитнок, развернула его и прочла:
— ...В ста шагах от могилы государя земля благоволит потомкам, подобно кургану князя Цинь в Жоучжоу. Однако место то изобилует камнями, к тому же там берет начало ручей, и есть опасения, что под камнями залегают грунтовые воды... Дело гробниц великой важности, а на осмотр и повторную проверку уйдет немало времени, боюсь, не успеть к июльскому сроку... Ныне получено высочайшее повеление перенести могилу через пять дней, посему по заведенному порядку приношу повторный доклад...
В первой части про перенос усыпальницы не было ничего удивительного — об этом Лю Э уже знала.
Но дойдя до строк о том, что под камнями могут скрываться воды, она резко вскочила на ноги.
Сжимая в пальцах свитнок до белизны костяшек, Лю Э побагровела от гнева, резко повернулась к Лэй Юньгуну, стоявшему неподалеку со смертельно бледным лицом, и прокричала:
— Лэй Юньгун, как ты смел меня обманывать!
Тот рухнул на колени с глухим стуком и забился в земных поклонах:
— Прошу императрицу гневаться милостиво! Это... это всего лишь предположения! Задержка строительства гробницы вызвана вовсе не этим, а исключительно сменой участка! Умоляю императрицу проявить проницательность!
Заметив это, Чжао Чжэнь прищурился и мысленно хмыкнул: так и есть.
В памяти Чжао Чжэня сохранились сведения о том, что Лэй Юньгун самовольно перенес императорскую усыпальницу, но детали оставались туманными.
В конце концов, тот Чжао Чжэнь был лишь послушным, примерным сыном, знающим толк лишь в книгах.
Судя по воспоминаниям, всё, что ему было ведомо — это то, что Лю Э пришла в ярость из-за случившегося и гневалась страшно.
Потому Чжао Чжэнь и решил, что Лэй Юньгун хоть и докладывал о переносе гробницы, но расписывал исключительно выгоды, умолчав об опасности.
Иначе Лю Э не испытала бы такого шока, узнав правду.
Теперь же всё сходилось точка в точка.
Власть, свалившаяся на них за последнее время, закружила головы и Дин Вэю, и Лэй Юньгуну настолько, что они потеряли всякое чувство меры.
Для Лю Э, помимо самой власти, в этом мире существовали лишь две святыни: Чжао Хэн и Чжао Чжэнь.
Причем первый значил для нее даже больше второго.
Пусть в последнее время перед лицом двора Лю Э держалась уверенной и властной правительницей.
Но Чжао Чжэнь отлично знал: по ночам она оставалась одна и оплакивала утрату.
В конце концов, всем своим взлетом от простой сироты до нынешних высот Лю Э была обязана прежде всего Чжао Хэну.
Сорок лет супружеской жизни пустили корни так глубоко в её сердце, что вырвать их было невозможно.
И если бы она ведала, сколь велик риск при переносе императорской усыпальницы, ни за что на свете не дала бы своего согласия.
Потому Чжао Чжэнь был уверен на сто процентов: докладывая об этом деле, Лэй Юньгун намеренно утаил вторую половину слов Син Чжунхэ.
И нынешнее зревлище полностью подтверждало его догадку...
Выражаясь прямо, непрекращающаяся лесть заставила Лэй Юньгуна позабыть о простой осторожности.
Мысль о заслуге перед покойным императором затмила его разум, и в итоге они сотворили столь чудовищную беду...

Комментарии

Загрузка...