У Чжэнфэн вошел в горы, когда уже миновал час дракона. Хотя днем горная дорога давалась быстрее, при нынешней скорости последний получас им все равно придется добираться под сиянием звезд.
Глядя на Летописца Цай, которого в седле трясло так, будто он вот-вот развалится на части, У Чжэнфэн горько раскаивался, совершенно не представляя, насколько беспомощным окажется лицом к лицу со стаей волков после наступления темноты.
Когда Летописец Цай взмолился о передышке хоть на мгновение, У Чжэнфэн остался глух к его мольбам: он знал, что остановка погубит их обоих.
Солнце с видимой глазу скоростью падало за западные горы, Ту Е стремительно летел в лучах заката, пока вся гора Ланво не погрузилась в сумерки, возвещающие выход волчьей стаи на сцену.
В горах снова потемнело, Летописец Цай больше не мог разобрать дорогу под ногами и замедлил шаг.
Вокруг вновь воцарилась тишина.
Вскоре раздался волчий вой — о каком отдыхе мог теперь мечтать Летописец Цай? Одержимый страхом, он принялся отчаянно погонять лошадь, надеясь продвинуться хоть немного быстрее.
У Чжэнфэн молил лишь о том, чтобы на этом последнем участке пути волки не появились.
Но вышло иначе: всадник, припавший к конской спине, нос к носу столкнулся с полными убийственного замысла зелеными огоньками в зарослях поодаль. Ужас, затаившийся в сердце Летописца Цай, приводил хищников в восторг.
Внезапно со стороны деревни Ланво блеснула целая череда огней — они разорвали ночную тьму, подарив У Чжэнфэну надежду.
— Братец У! Братец У! — с другого конца цепочки факелов донесся голос Гао Цзинъяо, звучавший сладостнее любой музыки на свете.
У Чжэнфэн и в страшном сне не мог представить, что Гао Цзинъяо окажется здесь, в глубоких горах. Еще больше его поразило то, что деревенские жители, от мала до велика, вооружившись факелами, выстроились живой стеной. Держась за руки и ободряя друг друга, они пришли встречать его.
У Чжэнфэна мгновенно залили слезы: оказывается, здесь его всегда считали своим.
— Я здесь! Яо-мэй! Я здесь!
Два часа назад, когда У Чжэнфэн еще не вернулся в деревню, Гао Цзинъяо поняла, что Дедушка Чжан ее обманул.
Истерика Гао Цзинъяо до смерти испугала госпожу Гао, а Гао Цзиньчжи воочию убедился, что означали слова жены о том, что дочка упряма точь-в-точь как он сам.
Чтобы не позволить Гао Цзинъяо натворить глупостей, госпожа Гао обошла каждый дом, умоляя о помощи. В конце концов доброта односельчан взяла верх над трусостью и страхом, и они, взявшись за руки, вместе отправились в горы.
Услышав голос У Чжэнфэна, Гао Цзинъяо бросилась к нему. У Чжэнфэн соскочил с лошади и крепко прижал ее к груди. Охваченный бурей чувств, он произнес:
— Яо-мэй, клянусь, мы с тобой больше никогда не расстанемся.
— Угу, никогда не расстанемся.
Госпожа Гао подбежала к У Чжэнфэну и с размаху отвесила ему пощечину.
— Настоящий негодяй!
Потирая ушибленную щеку, У Чжэнфэн с ухмылкой сказал:
— Тетушка, посмотрите, кого я привел?
Словно представляя важного гостя, У Чжэнфэн бережно помог Летописцу Цай спешиться. Тот соскреб в горле слюну, сплюнул на землю и выругался:
— И впрямь чертов ублюдок, великий ублюдок!
У Чжэнфэн улыбнулся:
— Тетушка, это же прославленный лекарь Цай из Иншуйбао!
Госпожа Гао с тревогой огладила лицо У Чжэнфэна:
— Сынок, больше не смей так рисковать.
У Чжэнфэн улыбнулся:
— Хорошо.
Летописец Цай возмутился:
— Послушайте меня! Плата за лечение должна быть выплачена до последней монеты! Настоящие мерзавцы.
У Чжэнфэн успокоил его:
— Не переживайте, в обиде не останетесь. У меня припрятано тридцать тысяч монет.
У Чжэнфэн имел в виду награду за голову Гао Цзиньчжи, составлявшую тридцать тысяч монет.
— Тридцать тысяч? — фыркнул Летописец Цай. — Опять врешь, мать твою. Да во всей вашей деревне, поди, и трехсот монет не наберется!
Госпожа Гао сердечно поблагодарила односельчан за помощь, развела всех по домам и лишь после этого вернулась к себе.
Во дворе семьи Гао их ждал сюрприз: Гао Цзиньчжи лежал на земле без чувств.
Госпожа Гао сразу поняла: это все из-за сегодняшней заварухи, которую устроил У Чжэнфэн.
У Чжэнфэн взвалил его на спину и отнес на кан, а госпожа Гао тут же потребовала, чтобы Летописец Цай немедленно осмотрел ее мужа.
К тому моменту Летописец Цай уже заметил на кане еще одного человека, однако заказчица торопила его:
— Лекарь, взгляните сначала на моего хозяина?
Прощупав пульс Гао Цзиньчжи, Летописец Цай изрек:
— У этого человека сильнейший жар, пульс слабый. Видимо, пережитое потрясение вызвало резкий прилив крови к сердцу, оттого он и упал без чувств во дворе.
С этими словами он уже хотел двумя пальцами раздвинуть веки Гао Цзиньчжи, чтобы осмотреть белки глаз.
Но не тут-то было! Гао Цзиньчжи внезапно распахнул глаза, до смерти перепугав лекаря!
Стоило Летописцу Цай попытаться отдернуть руку, как Гао Цзиньчжи мертвой хваткой вцепился ему в запястье.
— Ай-яй...
Суровым голосом Гао Цзиньчжи потребовал:
— Ты кто такой?
Гао Цзинъяо поспешила пояснить:
— Тятя, это лекарь, которого братец У привел из внешнего мира.
Гао Цзиньчжи допытывался:
— Говори! Когда ты шел сюда, не сопровождали ли тебя сяньбийцы?
Летописец Цай немного подумал и ответил:
— Сопровождали...
Насторожившись — ведь он точно знал, что У Чжэнфэн глуп и наверняка выдал свой след, — Гао Цзиньчжи тут же спросил:
— Ххе, прекрасно! И сколько их было?
Летописец Цай робко выдавил:
— О... один!
Гао Цзиньчжи продолжил допрос:
— Где он?
Летописец Цай пролепетал:
— Да... да вот же он!
И с обреченным видом указал на У Чжэнфэна.
В комнате повисла неловкая тишина.
Пытаясь сгладить углы, госпожа Гао произнесла:
— Ладно, отец семейства, сейчас главное — здоровье.
Гао Цзиньчжи отмахнулся:
— Сначала осмотри моего брата.
С большим трудом приподнявшись, он указал на лежавшего в глубине комнаты Гу Маньцана.
Госпожа Гао встревожилась:
— Муж мой, ты ведь сам тяжело ранен, тебе бы...
Гао Цзиньчжи знаком велел ей замолчать.
Летописец Цай вытащил руку Гу Маньцана, прижал пальцы к точкам пульса и, прислушиваясь к чему-то в тишине, протянул:
— Жизненная энергия этого человека угасает... Боюсь, он...
Гао Цзиньчжи нахмурился:
— Что боишься?
Летописец Цай покачал головой:
— Уважаемые, пульс на пальцах этого больного донельзя тонкий и мягкий, едва теплится. Моих скромных познаний не хватит, боюсь, тут я бессилен.
Гао Цзиньчжи шарил по пояснице в поисках чего-то и, нащупав наугад, со стуком бросил рядом с Летописцем Цаем.
Все присутствующие отчетливо разглядели это: небольшой золотой слиток размером с пол-ладошки.
Пусть эта вещица и не стоила тридцать тысяч монет, но пару тысяч — наверняка.
Летописец Цай торопливо засунул золото за пазуху и сменил тон:
— Спасти человеческую жизнь — все равно что построить семиэтажную пагоду, так что я попробую. Дозвольте спросить, где у молодого человека очаг болезни?
Гао Цзиньчжи откинул одежду на спине Гу Маньцана, обнажая рану на пояснице.
Там чернел кусок загнивающей плоти, который из-за попыток применить народные средства дезинфекции выглядел жутко: резкая граница воспаления, где переплетались ярко-красный и угольно-черный цвета.
Летописец Цай застыл, уставившись на гноящуюся рану. Затем он с немым изумлением перевел взгляд на лежащего на кане Гу Маньцана, после чего посмотрел на сидевшего рядом Гао Цзиньчжи и пробормотал:
— Золотая... Золотая рана... Это рана от Золотой раны!
— Ну и что с того, что это рана от Золотой раны?
Инстинктивно желая сбежать, Летописец Цай попытался подняться, но Гао Цзиньчжи мертвой хваткой вцепился в его руку.
Сухая, тощая рука Летописца Цая в мощной лапище Гао Цзиньчжи казалась хрупкой детской палочкой для игр.
Стоило Гао Цзиньчжи чуть сжать пальцы, как Летописец Цай взвыл от боли и закричал:
— В Иншуйбао сяньбийцы неоднократно предупреждали: если кто придет за лекарством от Золотой раны — немедленно доносить властям, иначе казнь! О лечении же больных и речи не шло. Если мы самовольно возьдемся лечить его, нас всех вырежут до последнего человека! Помилуй, герой!

Комментарии

Загрузка...