— Хорошо, хорошо, впереди... как раз... оно.
Этот местный ополченец обычно был языком без костей, но теперь его губы распухли, говорить внятно он не мог, а получив затрещину, и вовсе лишился смести пререкаться. Опустив голову, он вел людей к дому лекаря.
Любители поглазеть на зрелище из числа жителей крепости увязались следом за отрядом сяньбийских солдат.
Дороги внутри крепости были отсыпаны желтой землей. Из-за вчерашнего снегопада и сегодняшней оттепели подтаявшее покрытие превратилось в липкую кашу. Множество ног оставило извилистые глубокие и мелкие следы, а обувь прохожих покрылась толстым слоем грязи.
У дверей одного из дворов дорога была вымощена синим камнем, и под ногами сразу перестало чавкать. По обе стороны от парадного входа этого дома висели два ярко-красных фонаря, на которых красовался иероглиф «счастье».
Ополченнец привел Солугэ к этому дому и принялся колотить в дверь.
Ученый Чжан произнес:
— Братец, это и есть дом Летописца Цай.
У Чжэнфэн отметил:
— Похоже, живут они зажиточно.
Ученый Чжан, спрятав обе руки в рукава, протянул:
— И то верно. Книги по медицине куда полезнее Четверокнижия.
У Чжэнфэн спросил:
— У них тут что, только что свадьба была?
Ученый Чжан вздохнул:
— Эх, как тут не завидовать! Я вот учености набрался сполна, а до сих пор холостяк. А он — гляди-ка! Прошная жена только недавно умерла, а он уже новую приводит. Ой, говорят, молодой жене еще и двадцати нет! Ай-яй-яй, старый конь борозды не портит, да только молодую травку щиплет.
Тут он неожиданно указал на вход в дом Летописца Цай и с гордостью заявил:
— Братец, а парные надписи на дверях — моих рук дело...
У Чжэнфэн отделался дежурным ответом:
— Ого, надо же.
— Братец, ты ведь, наверное, не видишь. Дай-ка я тебе зачитаю. Верхняя строка: «Весна, лето, осень, зима — в горах собираю целебные травы трудным трудом». Нижняя строка: «Восток, запад, юг, север — людям подлунного мира служу врачом с усердным усердием». Весна-лето-осень-зима против востока-запада-юга-севера, трудный труд против усердного усердия, травы в горах против людей подлунного мира... Ну как, братец, скажи, разве не искусно?
У Чжэнфэн по-прежнему отмахивался:
— Искусно, очень искусно.
А вот ополченец церемониться не стал. Долго стучал — никто не отворял, так что он перешел от стука к ударам вбрусь и завопил:
— Эй, кто там! Открывайте! Летописец Цай! Сяньбийский господин пожаловал, живо открывай!
Другой ополченец пояснил Солугэ:
— Господин, вы не извольте беспокоиться. Супруга Летописца Цай в прошлом году преставилась, недавно он взял молодую. Свежачок еще не приелся, вот они до поздна ночи напролет кувыркаются, а поутру встать не могут.
Солугэ потерял терпение и разразился площадной бранью на сяньбийском языке.
Следом за ним несколько личных телохранителей отпихнули ополченца в сторону и принялись со злостью колотить в ворота ногами.
— Бух! Бух! Бух!
Напор был таков, будто они собрались брать штурмом крепостную стену, но засов на дверях дома Летописца Цай оказался на редкость прочным. Разъяренные телохранители Солугэ были вынуждены лезть через забор.
Два сяньбийских воина сделали живую лестницу. Один из них, оттолкнувшись, подпрыгнул и перемахнул внутрь двора, откуда наконец и отворил ворота.
Жилище Летописца Цай совмещало в себе дом и лечебницу. Главные покои служили жилищем для самого хозяина, а в восточном флигеле, следуя фэншуйским премудростям о фиолетовом облаке, пришедшем с востока, разместились приемная и аптека. Западный флигель отвели под склад — там хранились травы, собранные в горах, и вдобавок жил маленький ученик.
От поднятого у входа шума ученик вообще-то проснулся уже давно, но поскольку в их лечебнице издавна царила расхлябанность, да и на дворе стояла зима с ее тяжелыми одеждами, а наставник к тому же внушал ему, будто спать голышом полезно для здоровья, пока парень кутался изнутри и снаружи в одежды, сяньбийцы уже перелезли через стену.
Теперь же высовываться он не смел и лишь испуганно выглядывал из западного флигеля.
Парадные ворота лечебницы были низкими. Солугэ спешился и вошел пешком, а когда ополченец попытался поддержать его под руку, тот оттолкнул его ударом локтя.
Сяньбийцы заполнили двор, но никто не вышел их встречать. Солугэ рявкнул:
— Выволочь его сюда!
Сяньбийцы ворвались в жилые покои. Окружающие услышали женский визг — судя по всему, это голосила молодая женушка, недавно взятая Летописцем Цай. Сразу после этого воины вытащили во двор худого, как щепка, старика за волосы и швырнули на землю.
Это и был Летописец Цай.
Бедняга Цай, судя по всему, тоже предавался оздоровительному сну нагишом: его нижняя половина тела морозным зимним утром оставалась совершенно голой, две длинные худые ноги дрожали от холода, а хозяйство покачивалось на ветру.
— Летописец Цай, перед тобой сяньбийский господин! Чего стоишь, не падаешь на колени?
Напуганный до смерти Летописец Цай ошарашено задрал голову и увидел сяньбийского военачальника в доспехах, чей правый указательный палец просунулся в металлическое кольцо на рукояти короткого клинка — тот лениво поигрывал им, заставляя клинок крутиться в воздухе.
— Ай, пощадите, господин! — не дожидаясь повторения, он рухнул на колени, плечи его ходили ходуном, а широкий лоб уткнулся прямо в землю.
Солугэ потребовал:
— На днях спрашивал у тебя лекарства, есть?
По-китайски Солугэ говорил с трудом, и Летописец Цай не разобрал слов:
— А?
Ополченец подсказал:
— Сяньбийский господин спрашивает, не приходил ли к тебе кто-нибудь в последнее время за лекарствами. Отвечай смело.
Летописец Цай залепетал:
— Есть, как не быть, есть.
Солугэ допытывался:
— Какое лекарство? Кто спрашивал?
На этот раз Летописец Цай понял и, заикаясь, доложил:
— Это... это... снадобье для постельных дел.
Ополченец пояснил:
— Какое такое лекарство? Выкладывай толком.
Летописец Цай ответил:
— Помилуйте, господин, всё больше средства для мужской силы.
У Летописца Цая виски были уже в сединах, а он мало того что завел молодую жену, так еще и предавался утехам ночь напролет — немудрено, что соседи и соплеменники со всей крепости и из окрестностей валили к нему за снадобьями.
Стоило Летописцу Цаю выдать это, как зеваки у ворот дружно прыснули со смеху.
Солугэ холодно хмыкнул и бросил:
— Средство для постельных дел... Что за лекарство?
Ополченец вполголоса растолковал ему, после чего Солугэ выругался и спросил:
— А мазь от золотой раны есть?
Ополченец перевел:
— Господин спрашивает, не интересовался ли кто мазью от золотой раны.
— Слушаю вас, господин. На западе крепости живет мясник Ли. Вчера он говорил, что порезал руку, и заходил за мазью от золотой раны и порошком для заживления плоти.
Солугэ громко отдал приказ на сяньбийском языке кому-то из своих людей. Остальные не поняли ни слова, но У Чжэнфэн разобрал отчетливо: Солугэ велел тому хорошенько расспросить мясника Ли.
Солугэ вновь обратился к лекарю:
— Еще есть?
Летописец Цай не уловил сути и поднял голову:
— Господин, что значит «еще есть»?
Ополченец, гадая на ходу, перевел:
— Господин спрашивает, остались ли еще запасы, не приходил ли еще кто за мазью от ран?
Летописец Цай ответил:
— Помилуйте, господин, больше нет.
Указав на Летописца Цая пальцем, Солугэ предупредил:
— Слушай сюда: посмеешь утаить — сниму голову. Если за эти два дня кто придет справляться о мазях от ран, немедленно доложи властям! Иначе — плаваешь головой!
Летописец Цай вновь ударил лбом о землю:
— Слушаюсь, слушаюсь, убогий всё понял!
Закончив допрос, Солугэ вышел со двора и вскочил в седло. Толпа зевак расступилась перед ним, и отряд сяньбийцев не спеша удалился.
Летописец Цай, словно получив царское помилование, вскочил на ноги и принялся яростно растирать ладонями две окоченевшие от холода тощие ноги, завопив:
— Смерть моя!
И пулей метнулся обратно в дом.
Лишь после этого из укрытия выбрался его ученик и в суматохе захлопнул ворота.
Ученый Чжан обратился к У Чжэнфэну:
— Братец, послушай моего совета, не ходи сегодня туда. Чую я, мяснику Ли с западной окраины придется туго.
У Чжэнфэн поблагодарил его:
— Благодарю вас, братец ученый, я больше не стану его искать.
— Вот и прекрасно, а мне пора навестить заказчиков. Еще свидимся.
Попрощавшись с Ученым Чжаном, У Чжэнфэн вместе с Дахуаном направился в укромный уголок, и человек с собакой присели отдохнуть.
В этот момент У Чжэнфэн отчетливо услышал, как в животе у него заурчало.
В деревне Ланво хоть харчи и были самыми обычными, каждое утро он ходил перекусить в семью Гао, так что голодать ему прежде не доводилось.
Сейчас он вдруг затосковал по Яо-мэй.
Интересно, чем она сейчас занята? Забеспокоится ли, обнаружив, что меня нет?
Если вечером Яо-мэй увидит, что я привел лекаря, она наверняка обрадуется. Потерпи, сестричка, чего бы мне ни стоило, я притащу этого Летописца Цая к нам!

Комментарии

Загрузка...