Смех, дружеские перепалки, вспыхнувшие в памяти давно забытые образы... Тяньмин, ещё в прошлой жизни отвыкший от школьной скамьи на долгие годы, казалось, уже начал забывать этот пьянящий вкус ушедшей юности.
Смех, дружеские перепалки, вспыхнувшие в памяти давно забытые образы... Тяньмин, ещё в прошлой жизни отвыкший от школьной скамьи на долгие годы, казалось, уже начал забывать этот пьянящий вкус ушедшей юности.
Каждый день в тренировочном лагере Дозора отдавался в крови адреналином, врезаясь в память намертво. Время, словно золотой песок в часах, незаметно утекало вместе с пролитым потом. Целый год промчался, словно один миг.
Каждый день в тренировочном лагере Дозора отдавался в крови адреналином, врезаясь в память намертво. Время, словно золотой песок в часах, незаметно утекало вместе с пролитым потом. Целый год промчался, словно один миг.
Весь этот год юноша почти не снимал утяжелители из кайросеки. Ночь за ночью, не зная усталости, он и трое его соседей по комнате выжимали из себя все соки на полигоне. А в редкие выходные дни Тяньмин в одиночестве запирался в хранилище трав при Штаб-квартире, с головой погружаясь в изучение ботаники и медицины.
Весь этот год юноша почти не снимал утяжелители из кайросеки. Ночь за ночью, не зная усталости, он и трое его соседей по комнате выжимали из себя все соки на полигоне. А в редкие выходные дни Тяньмин в одиночестве запирался в хранилище трав при Штаб-квартире, с головой погружаясь в изучение ботаники и медицины.
Истинное упорство невозможно скрыть. Его фанатичная целеустремлённость не осталась незамеченной, заражая энтузиазмом остальных курсантов. И вот теперь каждую ночь на тренировочных площадках зажигались яркие огни, а в воздухе стоял гул от десятков напряжённо дышащих глоток и звона тренировочного оружия!
Истинное упорство невозможно скрыть. Его фанатичная целеустремлённость не осталась незамеченной, заражая энтузиазмом остальных курсантов. И вот теперь каждую ночь на тренировочных площадках зажигались яркие огни, а в воздухе стоял гул от десятков напряжённо дышащих глоток и звона тренировочного оружия!
Зефир то и дело выходил к ним, ворча и проклиная нарушителей ночного спокойствия. Однако, несмотря на показной гнев, в глубоких морщинах у глаз старого инструктора таилась тёплая, нескрываемая гордость.
Зефир то и дело выходил к ним, ворча и проклиная нарушителей ночного спокойствия. Однако, несмотря на показной гнев, в глубоких морщинах у глаз старого инструктора таилась тёплая, нескрываемая гордость.
Слухи разлетелись быстро, и вскоре даже высшие чины Морского Дозора не смогли побороть любопытство. Время от времени на краю ночного полигона можно было заметить массивные силуэты в офицерских плащах, молча наблюдающие за проливающими пот мальчишками.
Слухи разлетелись быстро, и вскоре даже высшие чины Морского Дозора не смогли побороть любопытство. Время от времени на краю ночного полигона можно было заметить массивные силуэты в офицерских плащах, молча наблюдающие за проливающими пот мальчишками.
— А ты вырастил славное поколение, Зефир! — раздавался иногда чей-то одобрительный баритон из темноты.
— А ты вырастил славное поколение, Зефир! — раздавался иногда чей-то одобрительный баритон из темноты.
По правде говоря, с их чудовищной силой и темпами развития, Драгон, Саказуки и Борсалино могли бы подать прошение о досрочном выпуске ещё много месяцев назад. Но никто из троих даже не заикнулся об этом.
По правде говоря, с их чудовищной силой и темпами развития, Драгон, Саказуки и Борсалино могли бы подать прошение о досрочном выпуске ещё много месяцев назад. Но никто из троих даже не заикнулся об этом.
Тяньмин прекрасно понимал: они ждут его. И это лишь подливало масла в огонь — он не имел права обмануть их ожидания, заставляя себя стиснуть зубы и рваться вперёд с удвоенной, почти пугающей яростью!
Тяньмин прекрасно понимал: они ждут его. И это лишь подливало масла в огонь — он не имел права обмануть их ожидания, заставляя себя стиснуть зубы и рваться вперёд с удвоенной, почти пугающей яростью!
Что же касалось сил Дьявольского плода, Тяньмин, взяв за основу технику Цунаде, сумел разработать собственную вариацию Печати Бякуго. Теперь на его предплечьях красовались два золотистых ромба, служивших резервуарами, многократно увеличивающими запас жизненной энергии. И даже не спрашивайте, почему он не скопировал печать на лоб, как в оригинале. Просто в прошлой жизни подобные «третьи глаза» набивали себе исключительно самые отбитые маргиналы из подворотен, и походить на них парню совершенно не хотелось.
Что же касалось сил Дьявольского плода, Тяньмин, взяв за основу технику Цунаде, сумел разработать собственную вариацию Печати Бякуго. Теперь на его предплечьях красовались два золотистых ромба, служивших резервуарами, многократно увеличивающими запас жизненной энергии. И даже не спрашивайте, почему он не скопировал печать на лоб, как в оригинале. Просто в прошлой жизни подобные «третьи глаза» набивали себе исключительно самые отбитые маргиналы из подворотен, и походить на них парню совершенно не хотелось.
Прогресс Тяньмина поражал воображение. Спустя всего месяц каторжных тренировок он стал шестым курсантом во всём лагере, кто в совершенстве овладел всеми техниками Рокушики.
Прогресс Тяньмина поражал воображение. Спустя всего месяц каторжных тренировок он стал шестым курсантом во всём лагере, кто в совершенстве овладел всеми техниками Рокушики.
А ещё через восемь месяцев он совершил немыслимое — стал первым в истории лагеря, кто пробудил сразу два типа Воли: Волю Вооружения и Хаки Наблюдения.
А ещё через восемь месяцев он совершил немыслимое — стал первым в истории лагеря, кто пробудил сразу два типа Воли: Волю Вооружения и Хаки Наблюдения.
Эпоха Моря, 1491 год.
Эпоха Моря, 1491 год.
Предзакатный бриз гулял по тренировочной площадке, поднимая золотистую пыль. Накануне выпускного экзамена Зефир стоял перед строем курсантов. Он долго молчал, всматриваясь в лица тех, с кем делил хлеб и пот целый год. Как бы тяжело ни было отпускать птенцов из гнезда, пришло время произнести эти слова:
Предзакатный бриз гулял по тренировочной площадке, поднимая золотистую пыль. Накануне выпускного экзамена Зефир стоял перед строем курсантов. Он долго молчал, всматриваясь в лица тех, с кем делил хлеб и пот целый год. Как бы тяжело ни было отпускать птенцов из гнезда, пришло время произнести эти слова:
— Мне больше нечему вас учить.
— Мне больше нечему вас учить.
— Ничто не в силах остановить мужчину, чей взор устремлён к морю... — Глаза Зефира, скрытые за стёклами солнцезащитных очков, влажно блеснули в лучах заходящего солнца. «Тц, проклятье! — мысленно выругался старик. — Надо было надеть очки потемнее!» — Слушай мой последний приказ! На завтрашнем полевом экзамене ваша собственная жизнь — абсолютный приоритет!
— Ничто не в силах остановить мужчину, чей взор устремлён к морю... — Глаза Зефира, скрытые за стёклами солнцезащитных очков, влажно блеснули в лучах заходящего солнца. «Тц, проклятье! — мысленно выругался старик. — Надо было надеть очки потемнее!» — Слушай мой последний приказ! На завтрашнем полевом экзамене ваша собственная жизнь — абсолютный приоритет!
— Я не желаю, чтобы год моих трудов пошёл прахом! — рявкнул он во всю мощь своих лёгких. — Чтобы все вернулись живыми, паршивцы! Разойдись!
— Я не желаю, чтобы год моих трудов пошёл прахом! — рявкнул он во всю мощь своих лёгких. — Чтобы все вернулись живыми, паршивцы! Разойдись!
Но строй юных дозорных не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на их обветренных лицах.
Но строй юных дозорных не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на их обветренных лицах.
— Я сказал, разойдись! — сурово сдвинул брови инструктор.
— Я сказал, разойдись! — сурово сдвинул брови инструктор.
— Инструктор Зефир... — тихо произнёс кто-то в толпе.
— Инструктор Зефир... — тихо произнёс кто-то в толпе.
Тяньмин заговорил первым, а в следующую секунду сотни лужёных глоток слились в едином, оглушительном рёве, сотрясшем сами небеса:
Тяньмин заговорил первым, а в следующую секунду сотни лужёных глоток слились в едином, оглушительном рёве, сотрясшем сами небеса:
— Инструктор Зефир, спасибо за всё, что вы для нас сделали!
— Инструктор Зефир, спасибо за всё, что вы для нас сделали!
В глазах каждого юноши стояли слёзы. Как по команде, они выпрямили спины, вскинув правые руки к вискам. Это был самый безупречный, самый искренний воинский салют, адресованный могучему мужчине с фиолетовыми волосами!
В глазах каждого юноши стояли слёзы. Как по команде, они выпрямили спины, вскинув правые руки к вискам. Это был самый безупречный, самый искренний воинский салют, адресованный могучему мужчине с фиолетовыми волосами!
— Мелкие поганцы... — проворчал здоровяк, криво усмехнувшись, и всё-таки тайком смахнул скатившуюся слезу. — Вы чего тут устроили?! Развели сырость! Это просто выпускной. Будет время — заглядывайте к старику в гости. — Он на мгновение запнулся, а затем его губы расплылись в широкой ухмылке. — Кстати... Вы тут целый год батрачили, а мы ведь так ни разу и не закатили нормальной пирушки, а?
— Мелкие поганцы... — проворчал здоровяк, криво усмехнувшись, и всё-таки тайком смахнул скатившуюся слезу. — Вы чего тут устроили?! Развели сырость! Это просто выпускной. Будет время — заглядывайте к старику в гости. — Он на мгновение запнулся, а затем его губы расплылись в широкой ухмылке. — Кстати... Вы тут целый год батрачили, а мы ведь так ни разу и не закатили нормальной пирушки, а?
— Сегодня последний вечер! — голос инструктора окреп. — Самое время проводить вас как следует! Ну, что скажете?!
— Сегодня последний вечер! — голос инструктора окреп. — Самое время проводить вас как следует! Ну, что скажете?!
Курсанты на миг замерли, переваривая услышанное, а затем их лица озарились неподдельным восторгом. Тяжёлая, щемящая грусть рассеялась, словно утренний туман.
Курсанты на миг замерли, переваривая услышанное, а затем их лица озарились неподдельным восторгом. Тяжёлая, щемящая грусть рассеялась, словно утренний туман.
— Вы серьёзно, инструктор Зефир?! — недоверчиво выкрикнул кто-то.
— Вы серьёзно, инструктор Зефир?! — недоверчиво выкрикнул кто-то.
— Ура-а-а-а-а!!! — взревела толпа, бросаясь вперёд.
— Ура-а-а-а-а!!! — взревела толпа, бросаясь вперёд.
Десятки рук подхватили огромное тело Зефира, с хохотом подбрасывая его высоко в вечернее небо!
Десятки рук подхватили огромное тело Зефира, с хохотом подбрасывая его высоко в вечернее небо!
— Да здравствует инструктор Зефир! Ха-ха-ха!
— Да здравствует инструктор Зефир! Ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха, а силёнок-то у вас прибавилось, паршивцы! — басил тот сверху.
— Ха-ха-ха, а силёнок-то у вас прибавилось, паршивцы! — басил тот сверху.
Спустя какие-то двадцать минут посреди полигона уже гудело колоссальное кострище. Жадные языки пламени взвивались к небесам, соперничая с красками догорающего заката, и заливали всё вокруг тёплым, пульсирующим багровым светом.
Спустя какие-то двадцать минут посреди полигона уже гудело колоссальное кострище. Жадные языки пламени взвивались к небесам, соперничая с красками догорающего заката, и заливали всё вокруг тёплым, пульсирующим багровым светом.
Кекас, Скотт и ещё добрая дюжина курсантов вынесли из столовой целые горы мяса и выпивки, свалив их у костра. Жир шкварчал на огне, а густой аромат жареного мяса, смешиваясь с терпким запахом алкоголя, пьянил не хуже самого рома. Никто не боялся перебрать перед завтрашним экзаменом — в конце концов, с ними был Тяньмин, чьи медицинские навыки и сила плода могли протрезвить кого угодно за пару секунд.
Кекас, Скотт и ещё добрая дюжина курсантов вынесли из столовой целые горы мяса и выпивки, свалив их у костра. Жир шкварчал на огне, а густой аромат жареного мяса, смешиваясь с терпким запахом алкоголя, пьянил не хуже самого рома. Никто не боялся перебрать перед завтрашним экзаменом — в конце концов, с ними был Тяньмин, чьи медицинские навыки и сила плода могли протрезвить кого угодно за пару секунд.
— Ах ты старый хрыч, Зефир! — разнёсся громоподобный хохот Гарпа ещё до того, как его обладатель показался на глаза. — Закатил пирушку и даже нас не позвал?!
— Ах ты старый хрыч, Зефир! — разнёсся громоподобный хохот Гарпа ещё до того, как его обладатель показался на глаза. — Закатил пирушку и даже нас не позвал?!
В массивных воротах тренировочного лагеря, неспешно чеканя шаг, появились величественные фигуры, при виде которых у любого дозорного перехватило бы дыхание. Это были живые легенды: Адмирал Сенгоку, главный тактик Дозора — вице-адмирал Цуру, Адмирал флота Стальная Кость Конг, и, конечно же, замыкающий процессию и смеющийся громче всех герой Дозора — Монки Д. Гарп.
В массивных воротах тренировочного лагеря, неспешно чеканя шаг, появились величественные фигуры, при виде которых у любого дозорного перехватило бы дыхание. Это были живые легенды: Адмирал Сенгоку, главный тактик Дозора — вице-адмирал Цуру, Адмирал флота Стальная Кость Конг, и, конечно же, замыкающий процессию и смеющийся громче всех герой Дозора — Монки Д. Гарп.
— Ого, какие люди! — расхохотался Зефир, не вынимая изо рта зажжённую сигару. — Какими судьбами?! Стойте-ка... а чего это вы с пустыми руками припёрлись?
— Ого, какие люди! — расхохотался Зефир, не вынимая изо рта зажжённую сигару. — Какими судьбами?! Стойте-ка... а чего это вы с пустыми руками припёрлись?
— Ну, я принёс... — Сенгоку чуть смущённо кашлянул, приподнимая бумажный кулёк. — Элитные рисовые крекеры.
— Ну, я принёс... — Сенгоку чуть смущённо кашлянул, приподнимая бумажный кулёк. — Элитные рисовые крекеры.
— А я притащил первосортный свежий чай! — ухмыльнулся Гарп во все тридцать два зуба, выуживая из-за пазухи свёрток.
— А я притащил первосортный свежий чай! — ухмыльнулся Гарп во все тридцать два зуба, выуживая из-за пазухи свёрток.
Повисла неловкая пауза.
Повисла неловкая пауза.
— Два идиота, — тяжело вздохнула Цуру, качая головой. — Только о своих сухарях да чаинках и думаете. Пришли проводить молодёжь, могли бы и раскошелиться на что-нибудь приличное.
— Два идиота, — тяжело вздохнула Цуру, качая головой. — Только о своих сухарях да чаинках и думаете. Пришли проводить молодёжь, могли бы и раскошелиться на что-нибудь приличное.
— Вот уж дудки, Зефир! — Конг вздёрнул густые брови и по-хозяйски шагнул к костру. — Не ровняй меня с этими скрягами! Я только что приказал открыть склады и притащить сюда столько жратвы, сколько в вас влезет!
— Вот уж дудки, Зефир! — Конг вздёрнул густые брови и по-хозяйски шагнул к костру. — Не ровняй меня с этими скрягами! Я только что приказал открыть склады и притащить сюда столько жратвы, сколько в вас влезет!
— Ха-ха-ха, вот это размах, старина Конг! — довольно громыхнул инструктор. — За это грех не выпить!
— Ха-ха-ха, вот это размах, старина Конг! — довольно громыхнул инструктор. — За это грех не выпить!
С неподдельным интересом наблюдая за дружеской перебранкой верхушки Морского Дозора, Тяньмин сидел прямо на земле между Саказуки и Драгоном, неторопливо потягивая херес. Его взгляд то и дело скользил поверх пляшущего пламени во тьму, выискивая Борсалино.
С неподдельным интересом наблюдая за дружеской перебранкой верхушки Морского Дозора, Тяньмин сидел прямо на земле между Саказуки и Драгоном, неторопливо потягивая херес. Его взгляд то и дело скользил поверх пляшущего пламени во тьму, выискивая Борсалино.
Драгон, чьё любопытство грозило прогрызть дыру в его непроницаемом плаще, в конце концов не выдержал и, наклонившись к самому уху друга, жарко зашептал:
Драгон, чьё любопытство грозило прогрызть дыру в его непроницаемом плаще, в конце концов не выдержал и, наклонившись к самому уху друга, жарко зашептал:
— Тяньмин... за чем таким ты отправил Жёлтого?
— Тяньмин... за чем таким ты отправил Жёлтого?
Юноша лишь загадочно улыбнулся, до краёв наполняя кубки товарищей.
Юноша лишь загадочно улыбнулся, до краёв наполняя кубки товарищей.
— Терпение, друг мой. Скоро сам всё увидишь.
— Терпение, друг мой. Скоро сам всё увидишь.
— Можете не ждать, — раздался лениво-протяжный голос.
— Можете не ждать, — раздался лениво-протяжный голос.
Воздух рядом с ними пошёл рябью, вспыхнул золотистыми искрами, и из материализовавшегося луча света соткалась высокая фигура Борсалино. Лицо Тяньмина просияло. Он с благоговением принял из рук товарища акустическую гитару и, прикрыв глаза, легко пробежался пальцами по струнам.
Воздух рядом с ними пошёл рябью, вспыхнул золотистыми искрами, и из материализовавшегося луча света соткалась высокая фигура Борсалино. Лицо Тяньмина просияло. Он с благоговением принял из рук товарища акустическую гитару и, прикрыв глаза, легко пробежался пальцами по струнам.
Чистый, мелодичный перебор мгновенно прорезал гул голосов, приковав к парню сотни удивлённых взглядов. Тяньмин обвёл глазами притихшую толпу и иронично вскинул бровь.
Чистый, мелодичный перебор мгновенно прорезал гул голосов, приковав к парню сотни удивлённых взглядов. Тяньмин обвёл глазами притихшую толпу и иронично вскинул бровь.
— Ну и чего застыли? Аплодисменты где? Или, может, никто не хочет слушать?
— Ну и чего застыли? Аплодисменты где? Или, может, никто не хочет слушать?
— Давай, жги! — первым поддержал его Зефир, звучно захлопав в огромные ладони.
— Давай, жги! — первым поддержал его Зефир, звучно захлопав в огромные ладони.
Его инициативу тут же подхватили Саказуки, Борсалино и Драгон, а секунду спустя над полигоном поднялась настоящая буря из оваций и одобрительного свиста. Высшие офицеры Дозора с тёплыми улыбками смотрели на этот праздник жизни, и на краткий миг каждому из них показалось, будто они сами сбросили десятки лет, возвращаясь в свою безбашенную, горячую молодость.
Его инициативу тут же подхватили Саказуки, Борсалино и Драгон, а секунду спустя над полигоном поднялась настоящая буря из оваций и одобрительного свиста. Высшие офицеры Дозора с тёплыми улыбками смотрели на этот праздник жизни, и на краткий миг каждому из них показалось, будто они сами сбросили десятки лет, возвращаясь в свою безбашенную, горячую молодость.
— Кхм-кхм! — Тяньмин прочистил горло, поднимаясь на ноги в отблесках костра. — Завтра у нас выпускной экзамен, парни. И я хочу подарить вам эту песню! Пусть она станет для всех нас путеводным светом в той жизни, что ждёт впереди!
— Кхм-кхм! — Тяньмин прочистил горло, поднимаясь на ноги в отблесках костра. — Завтра у нас выпускной экзамен, парни. И я хочу подарить вам эту песню! Пусть она станет для всех нас путеводным светом в той жизни, что ждёт впереди!
— Встречайте, — его губы тронула открытая, искренняя улыбка. — «Неукротимое сердце, идущее за мечтой»!
— Встречайте, — его губы тронула открытая, искренняя улыбка. — «Неукротимое сердце, идущее за мечтой»!
Пальцы мягко ударили по струнам, и над затихшим полигоном поплыл его голос:
Пальцы мягко ударили по струнам, и над затихшим полигоном поплыл его голос:
«Где тот мир, что усыпан цветами весны»?
«Где тот мир, что усыпан цветами весны»?
Если он существует, я должен дойти!
Если он существует, я должен дойти!
Я хочу возвышаться на пике горы,
Я хочу возвышаться на пике горы,
Среди острых камней, посреди пустоты.
Среди острых камней, посреди пустоты.
Я хочу жить и рваться, гореть до конца...
Я хочу жить и рваться, гореть до конца...
Мне плевать на слова — не предам я себя!
Мне плевать на слова — не предам я себя!
И пускай я в грязи, и пускай я разбит,
И пускай я в грязи, и пускай я разбит,
Мой маяк впереди — он по-прежнему горит!
Мой маяк впереди — он по-прежнему горит!
Пусть таланта лишён, но мечта так чиста,
Пусть таланта лишён, но мечта так чиста,
Я докажу, что жизнь моя прожита не зря...
Я докажу, что жизнь моя прожита не зря...
Пусть я падаю вновь, продолжаю искать,
Пусть я падаю вновь, продолжаю искать,
Моя юность сгорит — мне не в чем себя упрекать!
Моя юность сгорит — мне не в чем себя упрекать!
Так беги же вперёд! Сквозь насмешки и лёд!!!
Так беги же вперёд! Сквозь насмешки и лёд!!!
Лишь пройдя через ад, ты почувствуешь взлёт!
Лишь пройдя через ад, ты почувствуешь взлёт!
Этой чёртовой жизни нас не поломать!!!
Этой чёртовой жизни нас не поломать!!!
Даже если придётся кровью харкать!!!
Даже если придётся кровью харкать!!!
Продолжай же бежать! Гордость в сердце храня!!!
Продолжай же бежать! Гордость в сердце храня!!!
Лишь дошедший увидит сияние дня!
Лишь дошедший увидит сияние дня!
Лучше вспыхнуть как спичка в ревущем огне...
Лучше вспыхнуть как спичка в ревущем огне...
Чем гнить по кускам в ледяной тишине!!!
Чем гнить по кускам в ледяной тишине!!!
И однажды ростки вновь пробьют эту твердь...
И однажды ростки вновь пробьют эту твердь...
Когда последняя, звенящая от напряжения нота растворилась в ночном небе, Тяньмин медленно открыл глаза. Над полигоном повисла оглушительная, звенящая тишина!
Когда последняя, звенящая от напряжения нота растворилась в ночном небе, Тяньмин медленно открыл глаза. Над полигоном повисла оглушительная, звенящая тишина!
И вдруг её разорвал одинокий хлопок. Юноша присмотрелся и опешил: аплодировал сам Адмирал флота Конг! Но потрясло его не это. На суровых, иссечённых шрамами лицах старых волков Дозора — Зефира, Сенгоку, Гарпа и Цуру — в свете костра блестели непрошеные, совершенно искренние слёзы.
И вдруг её разорвал одинокий хлопок. Юноша присмотрелся и опешил: аплодировал сам Адмирал флота Конг! Но потрясло его не это. На суровых, иссечённых шрамами лицах старых волков Дозора — Зефира, Сенгоку, Гарпа и Цуру — в свете костра блестели непрошеные, совершенно искренние слёзы.
Аплодисменты Конга стали детонатором. В следующее мгновение тренировочный лагерь взорвался рёвом, подобным цунами!
Аплодисменты Конга стали детонатором. В следующее мгновение тренировочный лагерь взорвался рёвом, подобным цунами!
Никто в этом мире никогда не слышал столь пронзительной, выворачивающей душу музыки. Плакали не только ветераны — половина закалённых изнурительными тренировками курсантов откровенно размазывала слёзы по щекам.
Никто в этом мире никогда не слышал столь пронзительной, выворачивающей душу музыки. Плакали не только ветераны — половина закалённых изнурительными тренировками курсантов откровенно размазывала слёзы по щекам.
Случайному прохожему эта сцена могла бы показаться нелепой: толпа здоровенных лбов, рыдающих у костра под песни мальчишки. Но тот, кто не стоял здесь этой ночью... тот, кто не видел искр, летящих от струн, и не слышал этой сумасшедшей, отчаянной жажды жизни в голосе певца... тот никогда бы не понял, какое обжигающее, вулканическое пламя рвало сейчас грудную клетку каждого дозорного!
Случайному прохожему эта сцена могла бы показаться нелепой: толпа здоровенных лбов, рыдающих у костра под песни мальчишки. Но тот, кто не стоял здесь этой ночью... тот, кто не видел искр, летящих от струн, и не слышал этой сумасшедшей, отчаянной жажды жизни в голосе певца... тот никогда бы не понял, какое обжигающее, вулканическое пламя рвало сейчас грудную клетку каждого дозорного!
У Тяньмина предательски защипало в носу. Спешно смахнув влагу с ресниц, он глубоко вдохнул ночной воздух и крикнул слегка охрипшим, но всё таким же дерзким голосом:
У Тяньмина предательски защипало в носу. Спешно смахнув влагу с ресниц, он глубоко вдохнул ночной воздух и крикнул слегка охрипшим, но всё таким же дерзким голосом:
— Эй, парни! Это была только первая половина! Кто хочет дослушать до конца — извольте пережить завтрашний экзамен! Вернётесь живыми, и мы закатим банкет в сто раз круче этого!
— Эй, парни! Это была только первая половина! Кто хочет дослушать до конца — извольте пережить завтрашний экзамен! Вернётесь живыми, и мы закатим банкет в сто раз круче этого!
— Да-а-а-а-а!!! — взвыла толпа в ответ.
— Да-а-а-а-а!!! — взвыла толпа в ответ.
— Тяньмин! Ещё одну! Давай ещё!
— Тяньмин! Ещё одну! Давай ещё!
Слушая градом сыплющиеся со всех сторон просьбы, юноша потёр кончик носа и расплылся в своей фирменной, немного хулиганской ухмылке.
Слушая градом сыплющиеся со всех сторон просьбы, юноша потёр кончик носа и расплылся в своей фирменной, немного хулиганской ухмылке.
— Раз уж вы так просите... Ладно! Ловите ещё парочку хитов!
— Раз уж вы так просите... Ладно! Ловите ещё парочку хитов!
— Ура-а-а!!!
— Ура-а-а!!!
Очередной шквал оваций, казалось, грозил расколоть ночной небосвод пополам! В ту ночь, подгоняемые безумной энергетикой песни, боевой дух и сплочённость юных курсантов достигли пика, превзойти который было невозможно.
Очередной шквал оваций, казалось, грозил расколоть ночной небосвод пополам! В ту ночь, подгоняемые безумной энергетикой песни, боевой дух и сплочённость юных курсантов достигли пика, превзойти который было невозможно.
Зефир украдкой утёр лицо. Он неотрывно смотрел на парня, сидевшего у костра — парня, который словно бы излучал собственный свет. Затем перевёл взгляд на стоящих рядом боевых товарищей, заворожённых этим светом не меньше него самого. Уголки губ старого инструктора чуть заметно дрогнули, складываясь в самую мягкую из его улыбок...
Зефир украдкой утёр лицо. Он неотрывно смотрел на парня, сидевшего у костра — парня, который словно бы излучал собственный свет. Затем перевёл взгляд на стоящих рядом боевых товарищей, заворожённых этим светом не меньше него самого. Уголки губ старого инструктора чуть заметно дрогнули, складываясь в самую мягкую из его улыбок...
В этот вечер ночной воздух был пропитан не только юношеской отвагой и слепой верой в грядущие подвиги. Там, в отблесках догорающего костра, тихонько тлели и согревались давно забытые, но так и не угасшие до конца мечты старых вояк, отдавших всю свою жизнь великому Морю...
В этот вечер ночной воздух был пропитан не только юношеской отвагой и слепой верой в грядущие подвиги. Там, в отблесках догорающего костра, тихонько тлели и согревались давно забытые, но так и не угасшие до конца мечты старых вояк, отдавших всю свою жизнь великому Морю...

Комментарии

Загрузка...