— Делайте, что велено! Свое судно я знаю лучше вас!
— Делайте, что велено! Свое судно я знаю лучше вас!
Проорав это в переговорную трубу машинного отделения, Гавин опустил взгляд на лежащего на полу старпома.
Проорав это в переговорную трубу машинного отделения, Гавин опустил взгляд на лежащего на полу старпома.
— Джон! Живо на палубу! Сбрось половину груза!
— Джон! Живо на палубу! Сбрось половину груза!
Он отлично понимал: сейчас не время колебаться. Собственные шкуры дороже любого товара.
Он отлично понимал: сейчас не время колебаться. Собственные шкуры дороже любого товара.
— Есть! — тучный старик пинком распахнул дверь ходовой рубки и растворился во тьме.
— Есть! — тучный старик пинком распахнул дверь ходовой рубки и растворился во тьме.
Вскоре до ушей Гавина донеслись тяжелые всплески. От этих звуков его сердце обливалось кровью, но другого выхода не было.
Вскоре до ушей Гавина донеслись тяжелые всплески. От этих звуков его сердце обливалось кровью, но другого выхода не было.
К счастью, эти отчаянные меры подействовали. Пережив еще несколько сильных ударов, облегченная «Мышь» прибавила ходу и стала постепенно уходить от погони, оставляя неведомую тварь позади.
К счастью, эти отчаянные меры подействовали. Пережив еще несколько сильных ударов, облегченная «Мышь» прибавила ходу и стала постепенно уходить от погони, оставляя неведомую тварь позади.
Когда впереди по курсу наконец показался настоящий навигационный буй, Гавин, взмокший от холодного пота, медленно разжал онемевшие пальцы и отпустил штурвал.
Когда впереди по курсу наконец показался настоящий навигационный буй, Гавин, взмокший от холодного пота, медленно разжал онемевшие пальцы и отпустил штурвал.
Все еще лежавший на полу юнга дополз до его ног и мертвой хваткой вцепился в брюки капитана.
Все еще лежавший на полу юнга дополз до его ног и мертвой хваткой вцепился в брюки капитана.
— Ка-капитан... я только что... я видел там...
— Ка-капитан... я только что... я видел там...
Гавин резко сжал ладонью его щеки, не дав договорить.
Гавин резко сжал ладонью его щеки, не дав договорить.
— Какое третье правило я назвал тебе перед тем, как ты поднялся на борт?
— Какое третье правило я назвал тебе перед тем, как ты поднялся на борт?
— Тварей в воде... нельзя разглядывать и нельзя о них думать, — пролепетал юнга, с трудом ворочая зажатым ртом. — И даже если увидел — помалкивай, пока они не полезут на палубу...
— Тварей в воде... нельзя разглядывать и нельзя о них думать, — пролепетал юнга, с трудом ворочая зажатым ртом. — И даже если увидел — помалкивай, пока они не полезут на палубу...
— Вот и умница. А теперь поднимайся, отдай якорь, а после вели всей команде собраться на палубе. Живо. Мне нужно пересчитать людей.
— Вот и умница. А теперь поднимайся, отдай якорь, а после вели всей команде собраться на палубе. Живо. Мне нужно пересчитать людей.
Разжав пальцы, Гавин вышел наружу. В рубке и на палубе царил полнейший хаос. Под ногами хлюпала грязная забортная вода, в которой лениво колыхались обрывки крепежных тросов.
Разжав пальцы, Гавин вышел наружу. В рубке и на палубе царил полнейший хаос. Под ногами хлюпала грязная забортная вода, в которой лениво колыхались обрывки крепежных тросов.
Бредя по колено в воде, Гавин перебрался на корму. Веретенообразная кормовая оконечность «Мыши» оказалась сильно замята, словно по ней со всей дури приложились кузнечным молотом. На искореженном металле осталась густая черная слизь, испускающая невыносимую вонь.
Бредя по колено в воде, Гавин перебрался на корму. Веретенообразная кормовая оконечность «Мыши» оказалась сильно замята, словно по ней со всей дури приложились кузнечным молотом. На искореженном металле осталась густая черная слизь, испускающая невыносимую вонь.
При взгляде на эти повреждения, нетрудно было представить истинные размеры напавшей твари, однако за восемь лет скитаний по Подземному морю Гавин начисто лишился праздного любопытства. Сейчас его заботило совсем другое.
При взгляде на эти повреждения, нетрудно было представить истинные размеры напавшей твари, однако за восемь лет скитаний по Подземному морю Гавин начисто лишился праздного любопытства. Сейчас его заботило совсем другое.
«Ремонт опять влетит в копеечку...»
«Ремонт опять влетит в копеечку...»
Гавин с досадой вздохнул. Заветная мечта о собственном корабле снова откладывалась на неопределенный срок.
Гавин с досадой вздохнул. Заветная мечта о собственном корабле снова откладывалась на неопределенный срок.
В этот момент в ушах снова зазвучал тихий, вкрадчивый шепот, просачивающийся из обступившей судно тьмы.
В этот момент в ушах снова зазвучал тихий, вкрадчивый шепот, просачивающийся из обступившей судно тьмы.
«Пх’нглуи мглв’нафх...»
«Пх’нглуи мглв’нафх...»
— Черт! — Гавин со злостью сжал кулак и несколько раз с силой приложился костяшками ко лбу. Резкая боль помогла прогнать наваждение и заглушить навязчивый бред.
— Черт! — Гавин со злостью сжал кулак и несколько раз с силой приложился костяшками ко лбу. Резкая боль помогла прогнать наваждение и заглушить навязчивый бред.
Увидев, что команда наконец стягивается на палубу, он опустил руку и зашагал к людям.
Увидев, что команда наконец стягивается на палубу, он опустил руку и зашагал к людям.
При приближении капитана несколько матросов поспешно выстроились в неровную шеренгу. Все они были разного роста и телосложения, но лица у всех без исключения оставались мертвенно-бледными — точь-в-точь как у самого Гавина.
При приближении капитана несколько матросов поспешно выстроились в неровную шеренгу. Все они были разного роста и телосложения, но лица у всех без исключения оставались мертвенно-бледными — точь-в-точь как у самого Гавина.
— Джон, старпом. Помогаю капитану, организую судовые работы, составляю грузовой план. Вахта у штурвала с двенадцати дня до полуночи, — первым отозвался тучный старик.
— Джон, старпом. Помогаю капитану, организую судовые работы, составляю грузовой план. Вахта у штурвала с двенадцати дня до полуночи, — первым отозвался тучный старик.
Следом заговорил стоявший рядом с Джоном широкоплечий здоровяк в засаленной синей робе:
Следом заговорил стоявший рядом с Джоном широкоплечий здоровяк в засаленной синей робе:
— Джеймс, старший машинист. Отвечаю за исправность котлов и силовой установки, а также за работу винта, вспомогательных систем, смазки, охлаждения и подачу топлива.
— Джеймс, старший машинист. Отвечаю за исправность котлов и силовой установки, а также за работу винта, вспомогательных систем, смазки, охлаждения и подачу топлива.
За ним подал голос долговязый, худой как жердь матрос:
За ним подал голос долговязый, худой как жердь матрос:
— Фрей, кок. Заведую камбузом и провизией.
— Фрей, кок. Заведую камбузом и провизией.
Стоявший следующим Дип выглядел хуже всех. Его пошатывало, а лицо отливало зеленоватой бледностью.
Стоявший следующим Дип выглядел хуже всех. Его пошатывало, а лицо отливало зеленоватой бледностью.
— Ди... Дип, матрос первого класса. Отвечаю за чистоту палубы, содержание якорей, швартовых канатов и грузовых механизмов.
— Ди... Дип, матрос первого класса. Отвечаю за чистоту палубы, содержание якорей, швартовых канатов и грузовых механизмов.
Гавин быстро окинул взглядом шеренгу. Одного человека явно не хватало.
Гавин быстро окинул взглядом шеренгу. Одного человека явно не хватало.
— А где боцман?
— А где боцман?
Люди испуганно переглянулись. Ответа не последовало.
Люди испуганно переглянулись. Ответа не последовало.
— А-а-а-а-а! — вдруг донесся из глубин трюма леденящий душу, полный нечеловеческой муки вопль.
— А-а-а-а-а! — вдруг донесся из глубин трюма леденящий душу, полный нечеловеческой муки вопль.
— На борту чужак! К оружию! — выхватив револьвер, рявкнул Гавин и первым бросился к люку.
— На борту чужак! К оружию! — выхватив револьвер, рявкнул Гавин и первым бросился к люку.
Когда они ворвались в полутемный кубрик, у всех матросов мороз пробежал по коже, а дыхание перехватило от ужаса.
Когда они ворвались в полутемный кубрик, у всех матросов мороз пробежал по коже, а дыхание перехватило от ужаса.
В полумраке каюты находились двое. Один стоял у переборки — боцман Джим. Глаза его были дико вытаращены, а лицо перекошено от смертного страха.
В полумраке каюты находились двое. Один стоял у переборки — боцман Джим. Глаза его были дико вытаращены, а лицо перекошено от смертного страха.
Второй бедолага лежал на полу, распластавшись в луже густой крови. Разобрать, кто это, было решительно невозможно — с несчастного заживо содрали всю кожу. Беззащитная, сочащаяся сукровицей плоть содрогалась от малейшего соприкосновения с грязным дощатым полом. Он судорожно извивался в агонии, заходясь сиплым, клокочущим хрипом, и с каждым мгновением его движения становились все слабее. Жизнь стремительно покидала истерзанное тело.
Второй бедолага лежал на полу, распластавшись в луже густой крови. Разобрать, кто это, было решительно невозможно — с несчастного заживо содрали всю кожу. Беззащитная, сочащаяся сукровицей плоть содрогалась от малейшего соприкосновения с грязным дощатым полом. Он судорожно извивался в агонии, заходясь сиплым, клокочущим хрипом, и с каждым мгновением его движения становились все слабее. Жизнь стремительно покидала истерзанное тело.
— Джим! Выясни, кто это! — Гавин вскинул револьвер, держа комнату на мушке.
— Джим! Выясни, кто это! — Гавин вскинул револьвер, держа комнату на мушке.
Боцман, дрожа всем телом, опустился на колени и подполз к умирающему. Склонившись над залитым кровью лицом, он замер, пытаясь разобрать нечленораздельный шепот.
Боцман, дрожа всем телом, опустился на колени и подполз к умирающему. Склонившись над залитым кровью лицом, он замер, пытаясь разобрать нечленораздельный шепот.
Спустя мгновение Джим резко отпрянул. Его лицо перекосило от дикого, животного страха. Он медленно поднял палец и указал прямо на Гавина:
Спустя мгновение Джим резко отпрянул. Его лицо перекосило от дикого, животного страха. Он медленно поднял палец и указал прямо на Гавина:
— Капитан... Он говорит... он говорит, что он — это вы!
— Капитан... Он говорит... он говорит, что он — это вы!
— Что? Я?
— Что? Я?
За спиной Гавина послышалось паническое шуршание шагов — команда невольно попятилась назад. Не колеблясь ни секунды, Гавин мгновенно перевел дуло револьвера на боцмана.
За спиной Гавина послышалось паническое шуршание шагов — команда невольно попятилась назад. Не колеблясь ни секунды, Гавин мгновенно перевел дуло револьвера на боцмана.
— Гавин Вэнс, капитан! — твердо, чеканя каждое слово, произнес он. — Отвечаю за безопасность судна, сохранность груза и жизнь экипажа. Обязан действовать решительно и хладнокровно при любых чрезвычайных обстоятельствах. Моя вахта у штурвала — с полуночи до двенадцати дня! А теперь ты, боцман! Живо доложи свои обязанности!
— Гавин Вэнс, капитан! — твердо, чеканя каждое слово, произнес он. — Отвечаю за безопасность судна, сохранность груза и жизнь экипажа. Обязан действовать решительно и хладнокровно при любых чрезвычайных обстоятельствах. Моя вахта у штурвала — с полуночи до двенадцати дня! А теперь ты, боцман! Живо доложи свои обязанности!
— Убейте его! Убейте! — истошно взвизгнул Джим, тыча пальцем в Гавина и пятясь назад. — Это не наш капитан! Он тварь! Тварь!
— Убейте его! Убейте! — истошно взвизгнул Джим, тыча пальцем в Гавина и пятясь назад. — Это не наш капитан! Он тварь! Тварь!
Грохнул выстрел. Револьверная пуля пробила боцману лоб ровно посередине. Из аккуратной раны потекла вовсе не алая кровь, а вязкая, полузапекшаяся грязно-желтая жижа, пахнущая гнилью.
Грохнул выстрел. Револьверная пуля пробила боцману лоб ровно посередине. Из аккуратной раны потекла вовсе не алая кровь, а вязкая, полузапекшаяся грязно-желтая жижа, пахнущая гнилью.
Поняв, что маскировка сорвана, фальшивый боцман жутко завыл. Его тело начало стремительно деформироваться: пасть лопнула, разойдясь до самых ушей и обнажив ряды острых зубов, конечности неестественно удлинились и раздулись, разрывая одежду. С утробным, клокочущим ревом чудовище сигануло прямо на Гавина.
Поняв, что маскировка сорвана, фальшивый боцман жутко завыл. Его тело начало стремительно деформироваться: пасть лопнула, разойдясь до самых ушей и обнажив ряды острых зубов, конечности неестественно удлинились и раздулись, разрывая одежду. С утробным, клокочущим ревом чудовище сигануло прямо на Гавина.
— Бах! Бах! Бах! — Гавин хладнокровно всаживал пулю за пулей в нападающую тварь. Человеческая кожа лопалась на ней, словно ветхая мешковина, обнажая истинное нутро — мерзкую, иссиня-черную плоть, покрытую осклизлыми гнойными пупырышками, точь-в-точь как у гигантской болотной жабы.
— Бах! Бах! Бах! — Гавин хладнокровно всаживал пулю за пулей в нападающую тварь. Человеческая кожа лопалась на ней, словно ветхая мешковина, обнажая истинное нутро — мерзкую, иссиня-черную плоть, покрытую осклизлыми гнойными пупырышками, точь-в-точь как у гигантской болотной жабы.
Барабан опустел, однако живучая тварь и не думала дохнуть. Растопырив когтистые лапы, она в прыжке летела прямо на человека.
Барабан опустел, однако живучая тварь и не думала дохнуть. Растопырив когтистые лапы, она в прыжке летела прямо на человека.
За годы плавания Гавин успел насмотреться на подобные ужасы. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ловким кувырком уйдя в сторону, он легко уклонился от смертоносного броска.
За годы плавания Гавин успел насмотреться на подобные ужасы. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ловким кувырком уйдя в сторону, он легко уклонился от смертоносного броска.
В движении его пальцы работали на чистом автоматизме: за долю секунды он переломил барабан, засыпал новые патроны и, едва коснувшись плечом пола, навскидку выстрелил еще шесть раз.
В движении его пальцы работали на чистом автоматизме: за долю секунды он переломил барабан, засыпал новые патроны и, едва коснувшись плечом пола, навскидку выстрелил еще шесть раз.
Получив в общей сложности двенадцать свинцовых пуль в упор, монстр глухо взвыл, его вывернутые суставы подкосились, и туша безжизненно распласталась на полу кубрика.
Получив в общей сложности двенадцать свинцовых пуль в упор, монстр глухо взвыл, его вывернутые суставы подкосились, и туша безжизненно распласталась на полу кубрика.
Тяжело дыша, Гавин брезгливо окинул взглядом дергающееся в конвульсиях месиво, от одного вида которого любого нормального человека вывернуло бы наизнанку. Направив ствол в пол, он обернулся к застывшим от ужаса матросам.
Тяжело дыша, Гавин брезгливо окинул взглядом дергающееся в конвульсиях месиво, от одного вида которого любого нормального человека вывернуло бы наизнанку. Направив ствол в пол, он обернулся к застывшим от ужаса матросам.
— Чего рты разинули? Хватайте это дерьмо и тащите за борт.
— Чего рты разинули? Хватайте это дерьмо и тащите за борт.
Отрезав это, он подошел к несчастному, чье изуродованное тело уже перестало содрогаться.
Отрезав это, он подошел к несчастному, чье изуродованное тело уже перестало содрогаться.
Игнорируя удушливый запах свежей крови и обнаженной плоти, Гавин опустил корточки и осторожно повернул к себе голову покойного. Приподняв окровавленную губу, он замер: среди зубов не хватало одного переднего резца.
Игнорируя удушливый запах свежей крови и обнаженной плоти, Гавин опустил корточки и осторожно повернул к себе голову покойного. Приподняв окровавленную губу, он замер: среди зубов не хватало одного переднего резца.
Сомнений не оставалось. Перед ним лежал настоящий Джим. Боцман погиб в муках, пока безликая тварь из бездны разгуливала по его палубе в его обличье.
Сомнений не оставалось. Перед ним лежал настоящий Джим. Боцман погиб в муках, пока безликая тварь из бездны разгуливала по его палубе в его обличье.
На мгновение лицо Гавина потемнело от глухой тоски и боли, но он тут же взял себя в руки. Снова снарядив барабан патронами, он поднялся и отправился осматривать судно. Нужно было убедиться, что на борту не осталось других незваных гостей.
На мгновение лицо Гавина потемнело от глухой тоски и боли, но он тут же взял себя в руки. Снова снарядив барабан патронами, он поднялся и отправился осматривать судно. Нужно было убедиться, что на борту не осталось других незваных гостей.
Дип, пыхтя от натуги, помогал старпому Джону тащить тяжелую склизкую тушу к выходу.
Дип, пыхтя от натуги, помогал старпому Джону тащить тяжелую склизкую тушу к выходу.
— Наш капитан... он просто невероятен, — не скрывая изумления, прошептал парнишка.
— Наш капитан... он просто невероятен, — не скрывая изумления, прошептал парнишка.
— Ха-ха, еще бы! — негромко отозвался старик. — На то он и капитан, а ты — всего лишь зеленый матросик. Хотя, признаться, когда он только ступил на палубу, он был точь-в-точь как ты сейчас.
— Ха-ха, еще бы! — негромко отозвался старик. — На то он и капитан, а ты — всего лишь зеленый матросик. Хотя, признаться, когда он только ступил на палубу, он был точь-в-точь как ты сейчас.
— Правда? И каким же был капитан Гавин, когда впервые поднялся на борт?
— Правда? И каким же был капитан Гавин, когда впервые поднялся на борт?
— О-о, это долгая история. Дело было лет семь или восемь назад. Я тогда еще служил третьим помощником на другом судне, как вдруг мы заприметили его — он просто дрейфовал посреди бездны. Когда мы вытащили его из воды, он и слова вымолвить не мог. Только мычал, как немой.
— О-о, это долгая история. Дело было лет семь или восемь назад. Я тогда еще служил третьим помощником на другом судне, как вдруг мы заприметили его — он просто дрейфовал посреди бездны. Когда мы вытащили его из воды, он и слова вымолвить не мог. Только мычал, как немой.
— Надо же... И как он умудрился стать капитаном?
— Надо же... И как он умудрился стать капитаном?
— Наш покойный кэп сжалился над бедолагой, но сразу пускать на борт побоялся — велел привязать его лодчонку к корме и тащить на буксире следом. Только когда пришли в порт и окончательно убедились, что парень — не засланная морская нечисть, его зачислили в команду. Он учился говорить и одновременно осваивал матросское ремесло. И знаешь, едва он научился складывать слова в предложения, как во всеуслышание объявил, что добудет собственное судно и выведет все человечество обратно, к Земле Света. Ну мы тогда и заржали! Решили, что у малого напрочь крыша поехала от пережитого.
— Наш покойный кэп сжалился над бедолагой, но сразу пускать на борт побоялся — велел привязать его лодчонку к корме и тащить на буксире следом. Только когда пришли в порт и окончательно убедились, что парень — не засланная морская нечисть, его зачислили в команду. Он учился говорить и одновременно осваивал матросское ремесло. И знаешь, едва он научился складывать слова в предложения, как во всеуслышание объявил, что добудет собственное судно и выведет все человечество обратно, к Земле Света. Ну мы тогда и заржали! Решили, что у малого напрочь крыша поехала от пережитого.
— А дальше что?
— А дальше что?
— А дальше он пахал как проклятый. Поднялся от простого матроса до боцмана, а там и до главного помощника дослужился. И когда мы все думали, что его вот-вот сделают вторым, этот упрямец умудрился скопить деньжат и выкупил старое потрепанное корыто. Да-да, именно то, на котором мы сейчас стоим — нашу «Мышь».
— А дальше он пахал как проклятый. Поднялся от простого матроса до боцмана, а там и до главного помощника дослужился. И когда мы все думали, что его вот-вот сделают вторым, этот упрямец умудрился скопить деньжат и выкупил старое потрепанное корыто. Да-да, именно то, на котором мы сейчас стоим — нашу «Мышь».

Комментарии

Загрузка...