— Похоже, ты живешь в сплошном мучении, — негромко произнес Лин Яо.
— Похоже, ты живешь в сплошном мучении, — негромко произнес Лин Яо.
Если человек называет собственное спасение проклятием, объяснение может быть только одно: каждый его день наполнен невыносимой болью, но у него нет иного выбора, кроме как продолжать влачить это существование.
Если человек называет собственное спасение проклятием, объяснение может быть только одно: каждый его день наполнен невыносимой болью, но у него нет иного выбора, кроме как продолжать влачить это существование.
Седовласый юноша ничего не ответил. Лишь мгновение спустя Лин Ци глухо отозвался:
Седовласый юноша ничего не ответил. Лишь мгновение спустя Лин Ци глухо отозвался:
— Тогда я поклялся отомстить. Бросил на это все силы, отдал всего себя. И эта мысль вела меня вперед, помогая преодолевать любые преграды.
— Тогда я поклялся отомстить. Бросил на это все силы, отдал всего себя. И эта мысль вела меня вперед, помогая преодолевать любые преграды.
— Мой учитель был человеком мудрым, повидавшим мир. Он рассказывал, что на свете есть особая рыба. Ее жабры практически атрофировались, поэтому она может дышать, только пока движется.
— Мой учитель был человеком мудрым, повидавшим мир. Он рассказывал, что на свете есть особая рыба. Ее жабры практически атрофировались, поэтому она может дышать, только пока движется.
— Всю свою жизнь она проводит в непрерывном пути. Стоит ей замереть хотя бы на миг — и она погибает.
— Всю свою жизнь она проводит в непрерывном пути. Стоит ей замереть хотя бы на миг — и она погибает.
— Он говорил, что я в точности как эта рыба.
— Он говорил, что я в точности как эта рыба.
— Тогда я не придал его словам значения. Но когда тот день наконец настал, я, кажется, начал понимать, что он имел в виду.
— Тогда я не придал его словам значения. Но когда тот день наконец настал, я, кажется, начал понимать, что он имел в виду.
— Моя месть свершилась. А что дальше?..
— Моя месть свершилась. А что дальше?..
— Ха-ха... — Лин Ци горько, безумно рассмеялся.
— Ха-ха... — Лин Ци горько, безумно рассмеялся.
— Матушку уже не вернуть. Ее жизнь оборвалась в самый страшный, самый безнадежный момент, а мою собственную с тех пор поглотил нескончаемый кошмар. В моем прошлом нет ни единого светлого воспоминания. Ради мести я отрекся от всего. Меня никто не любит, да и мне любить некого!
— Матушку уже не вернуть. Ее жизнь оборвалась в самый страшный, самый безнадежный момент, а мою собственную с тех пор поглотил нескончаемый кошмар. В моем прошлом нет ни единого светлого воспоминания. Ради мести я отрекся от всего. Меня никто не любит, да и мне любить некого!
— И вот враги мертвы. Но что я получил взамен?! Что у меня осталось, кроме мимолетного, секундного облегчения?!
— И вот враги мертвы. Но что я получил взамен?! Что у меня осталось, кроме мимолетного, секундного облегчения?!
— Ничего! Совершенно ничего!
— Ничего! Совершенно ничего!
Голос Лин Ци то взмывал до истошного крика, то падал до едва различимого шепота. В нем сквозило отчаяние пополам с ядовитой самоиронией, но громче всего звучала оглушительная пустота и растерянность. Он то содрогался в яростном порыве, то замирал, безучастно бормоча что-то под нос, но любой его порыв неизменно угасал, растворяясь в бездонном вакууме разбитой души.
Голос Лин Ци то взмывал до истошного крика, то падал до едва различимого шепота. В нем сквозило отчаяние пополам с ядовитой самоиронией, но громче всего звучала оглушительная пустота и растерянность. Он то содрогался в яростном порыве, то замирал, безучастно бормоча что-то под нос, но любой его порыв неизменно угасал, растворяясь в бездонном вакууме разбитой души.
По правде говоря, Лин Яо сейчас имел полное право высказать всё, что думает. С его стороны любые проклятия в адрес этого чудовища были бы оправданны.
По правде говоря, Лин Яо сейчас имел полное право высказать всё, что думает. С его стороны любые проклятия в адрес этого чудовища были бы оправданны.
«Убил всю мою семью, а теперь смеешь плакаться о своих страданиях? Да человек ли ты вообще после этого?!»
«Убил всю мою семью, а теперь смеешь плакаться о своих страданиях? Да человек ли ты вообще после этого?!»
Однако Лин Яо лишь молча смотрел на него.
Однако Лин Яо лишь молча смотрел на него.
В то же время Цзян Чоу, который невольно примерил эти слова на себя, прищурился. В его душе что-то шевельнулось, и он сделал шаг вперед.
В то же время Цзян Чоу, который невольно примерил эти слова на себя, прищурился. В его душе что-то шевельнулось, и он сделал шаг вперед.
— Какое убожество, — ледяным тоном произнес Цзян Чоу. Его лицо оставалось бесстрастной маской. — Разве ты не знал, к чему всё придет, еще в тот день, когда встал на этот путь? Я понятия не имею, что произошло между тобой и кланом Лин. Но уверен в одном: большинство тех, кого ты вырезал, были безвинны. А теперь, когда дело сделано, ты смеешь заводить волынку о раскаянии?! Слишком дешево тебе хочется отделаться. Готовься платить по счетам собственной жизнью!
— Какое убожество, — ледяным тоном произнес Цзян Чоу. Его лицо оставалось бесстрастной маской. — Разве ты не знал, к чему всё придет, еще в тот день, когда встал на этот путь? Я понятия не имею, что произошло между тобой и кланом Лин. Но уверен в одном: большинство тех, кого ты вырезал, были безвинны. А теперь, когда дело сделано, ты смеешь заводить волынку о раскаянии?! Слишком дешево тебе хочется отделаться. Готовься платить по счетам собственной жизнью!
Пусть старейшины горы Чжэньу и тревожились, как бы их воспитанник не свернул на кривую дорожку, базовые уроки преподобного Чжоу не прошли даром. Цзян Чоу прекрасно понимал, где добро, а где зло, и его моральные ориентиры оставались незыблемыми.
Пусть старейшины горы Чжэньу и тревожились, как бы их воспитанник не свернул на кривую дорожку, базовые уроки преподобного Чжоу не прошли даром. Цзян Чоу прекрасно понимал, где добро, а где зло, и его моральные ориентиры оставались незыблемыми.
Лин Ци перевел взгляд на него и медленно, с пугающим спокойствием покачал головой:
Лин Ци перевел взгляд на него и медленно, с пугающим спокойствием покачал головой:
— С чего ты взял, будто я жалею о содеянном? Ни единым словом я не обмолвился о раскаянии.
— С чего ты взял, будто я жалею о содеянном? Ни единым словом я не обмолвился о раскаянии.
— Если не жалеешь, к чему эти излияния о душевных муках? — презрительно усмехнулся Цзян Чоу. — Разве это не выглядит жалко и глупо?!
— Если не жалеешь, к чему эти излияния о душевных муках? — презрительно усмехнулся Цзян Чоу. — Разве это не выглядит жалко и глупо?!
— Сразу видно благородного молодого господина из праведной секты, — на лице Лин Ци вдруг проступила странная, умиротворенная улыбка. — Для таких, как ты, жизнь всегда полна альтернатив. И среди них непременно найдется единственно верный, правильный путь.
— Сразу видно благородного молодого господина из праведной секты, — на лице Лин Ци вдруг проступила странная, умиротворенная улыбка. — Для таких, как ты, жизнь всегда полна альтернатив. И среди них непременно найдется единственно верный, правильный путь.
— Если один выбор приносит боль, вы просто поворачиваете в другую сторону — туда, где тепло и безопасно. Ты не произносишь этого вслух, но ведь именно так ты и думаешь, верно?
— Если один выбор приносит боль, вы просто поворачиваете в другую сторону — туда, где тепло и безопасно. Ты не произносишь этого вслух, но ведь именно так ты и думаешь, верно?
— Раз я страдаю, значит, по твоей логике, я должен горько раскаиваться в том, что не пошел иной дорогой. Но я скажу тебе, Цзян Чоу: у меня нет и никогда не будет сожалений!
— Раз я страдаю, значит, по твоей логике, я должен горько раскаиваться в том, что не пошел иной дорогой. Но я скажу тебе, Цзян Чоу: у меня нет и никогда не будет сожалений!
— Верни меня в прошлое хоть сто, хоть тысячу раз — я поступил бы точно так же. Какой смысл топтать эту землю сыну, который не сумел отомстить за смерть матери?!
— Верни меня в прошлое хоть сто, хоть тысячу раз — я поступил бы точно так же. Какой смысл топтать эту землю сыну, который не сумел отомстить за смерть матери?!
Цзян Чоу уже открыл было рот, собираясь возразить, но преподобный Чжоу остановил его тихим вздохом:
Цзян Чоу уже открыл было рот, собираясь возразить, но преподобный Чжоу остановил его тихим вздохом:
— Чоу-эр, довольно. Не спрашивай больше.
— Чоу-эр, довольно. Не спрашивай больше.
Однако юноша не внял словам наставника. Сорвавшись на крик, он яростно бросил:
Однако юноша не внял словам наставника. Сорвавшись на крик, он яростно бросил:
— Чушь собачья! Если тебе от этого так паршиво, зачем вообще нужно было всё это затевать?!
— Чушь собачья! Если тебе от этого так паршиво, зачем вообще нужно было всё это затевать?!
Лин Ци промолчал. Но прежде чем он успел подобрать слова, раздался ровный, лишенный эмоций голос Лин Яо:
Лин Ци промолчал. Но прежде чем он успел подобрать слова, раздался ровный, лишенный эмоций голос Лин Яо:
— Дядя-наставник Цзян, он пытается сказать, что на другой чаше весов лежало точно такое же страдание.
— Дядя-наставник Цзян, он пытается сказать, что на другой чаше весов лежало точно такое же страдание.
— Свершив месть, он обрек себя на муки пустоты. Но это вовсе не значит, что откажись он от расплаты — и обрел бы покой. Насколько я могу судить, с того самого мига, как его мать погибла при неких неведомых нам обстоятельствах, его судьба уже была предрешена. Его жизнь в любом случае превратилась бы в ад. Разница лишь в характере терзаний.
— Свершив месть, он обрек себя на муки пустоты. Но это вовсе не значит, что откажись он от расплаты — и обрел бы покой. Насколько я могу судить, с того самого мига, как его мать погибла при неких неведомых нам обстоятельствах, его судьба уже была предрешена. Его жизнь в любом случае превратилась бы в ад. Разница лишь в характере терзаний.
Преподобный Чжоу едва заметно кивнул, соглашаясь с этими выводами.
Преподобный Чжоу едва заметно кивнул, соглашаясь с этими выводами.
Ни один из них не пытался оправдать седовласого юношу и уж тем более не испытывал к нему жалости. Они не наделяли его безжалостную бойню, обернувшуюся кровавым хаосом, ореолом святости. Просто обвинять его в том, что он сам выбрал страдания, отказавшись от «счастливой альтернативы», было глупо и в корне неверно.
Ни один из них не пытался оправдать седовласого юношу и уж тем более не испытывал к нему жалости. Они не наделяли его безжалостную бойню, обернувшуюся кровавым хаосом, ореолом святости. Просто обвинять его в том, что он сам выбрал страдания, отказавшись от «счастливой альтернативы», было глупо и в корне неверно.
Цзян Чоу угрюмо промолчал. Никто не знал, какие думы сейчас одолевали его разум.
Цзян Чоу угрюмо промолчал. Никто не знал, какие думы сейчас одолевали его разум.
В то же время Лин Яо сложил руки на груди и небрежно усмехнулся:
В то же время Лин Яо сложил руки на груди и небрежно усмехнулся:
— Но ты ведь не тащился в такую даль только ради того, чтобы поплакаться мне в жилетку?
— Но ты ведь не тащился в такую даль только ради того, чтобы поплакаться мне в жилетку?
О возможности того, что гость явился за его головой, Лин Яо даже не заикался.
О возможности того, что гость явился за его головой, Лин Яо даже не заикался.
Во-первых, захоти убийца порешить его, он бы сделал это тихо и быстро, а не устраивал картинные сцены перед преподобным Чжоу.
Во-первых, захоти убийца порешить его, он бы сделал это тихо и быстро, а не устраивал картинные сцены перед преподобным Чжоу.
Во-вторых, судя по всему, перед ним разворачивался сюжетный квест. В однопользовательских ролевых играх главных героев редко убивают в таких диалогах — это ведь не симулятор свиданий, где неверная реплика тут же ведет к экрану смерти.
Во-вторых, судя по всему, перед ним разворачивался сюжетный квест. В однопользовательских ролевых играх главных героев редко убивают в таких диалогах — это ведь не симулятор свиданий, где неверная реплика тут же ведет к экрану смерти.
Ну и в-третьих, озвучивать подобные страхи вслух означало бы лишь подыграть врагу и расписаться в собственной слабости.
Ну и в-третьих, озвучивать подобные страхи вслух означало бы лишь подыграть врагу и расписаться в собственной слабости.
— Я пришел лишь для того, — бесстрастно отозвался Лин Ци, — чтобы кое в чем убедиться.
— Я пришел лишь для того, — бесстрастно отозвался Лин Ци, — чтобы кое в чем убедиться.
— В чем же?
— В чем же?
— Пришло ли время для той рыбы остановиться.
— Пришло ли время для той рыбы остановиться.
— И каков ответ?
— И каков ответ?
— Едва я взглянул на тебя, как понял... Ей еще рано замирать.
— Едва я взглянул на тебя, как понял... Ей еще рано замирать.
— Вот как? — приподнял бровь Лин Яо. — Почему?
— Вот как? — приподнял бровь Лин Яо. — Почему?
— Потому что ты страдаешь ничуть не меньше моего. Твое нынешнее обличье — лучшее тому доказательство, — тихо произнес Лин Ци. — Лин Яо, возможно, ты меня уже не помнишь, но я все еще храню смутные воспоминания о тебе прежнем. Ты разительно изменился. Твой теперешний вид — это живое воплощение боли и безумия, которые терзают твою душу.
— Потому что ты страдаешь ничуть не меньше моего. Твое нынешнее обличье — лучшее тому доказательство, — тихо произнес Лин Ци. — Лин Яо, возможно, ты меня уже не помнишь, но я все еще храню смутные воспоминания о тебе прежнем. Ты разительно изменился. Твой теперешний вид — это живое воплощение боли и безумия, которые терзают твою душу.
И он не ошибался в своих суждениях. Седовласый юноша искренне считал своего визави полубезумным. Впрочем, на горе Чжэньу подобного мнения придерживались очень многие...
И он не ошибался в своих суждениях. Седовласый юноша искренне считал своего визави полубезумным. Впрочем, на горе Чжэньу подобного мнения придерживались очень многие...
— Ха-ха, — Лин Яо многозначительно улыбнулся. — Неужели?
— Ха-ха, — Лин Яо многозначительно улыбнулся. — Неужели?
— Я долго думал, что мое существование лишилось всякого смысла и больше никогда его не обретет. Я почти смирился с этим... Но взглянув на твои терзания, я понял, что ошибся.
— Я долго думал, что мое существование лишилось всякого смысла и больше никогда его не обретет. Я почти смирился с этим... Но взглянув на твои терзания, я понял, что ошибся.
Седовласый юноша не отрывал взгляда от Лин Яо. Его голос сорвался на хриплый, жадный стон, какой издает умирающий от жажды путник в бесплодной пустыне, завидев живительный источник.
Седовласый юноша не отрывал взгляда от Лин Яо. Его голос сорвался на хриплый, жадный стон, какой издает умирающий от жажды путник в бесплодной пустыне, завидев живительный источник.
— Пока ты мучаешься так же, как мучился я, моя месть продолжается.
— Пока ты мучаешься так же, как мучился я, моя месть продолжается.
— И пока я дышу, твоя месть тоже никогда не найдет покоя.
— И пока я дышу, твоя месть тоже никогда не найдет покоя.
— А значит, ни мне, ни тебе пока нельзя умирать.
— А значит, ни мне, ни тебе пока нельзя умирать.

Комментарии

Загрузка...