Прошлые дела уже завершены, к чему вновь вспоминать о них?
Они унеслись с ветром, но стоит взглянуть на строки — и кажется, будто видишь лицо. О каких тревогах и тоске может идти речь?
Сестра легонько похлопала меня по плечу.
— Хватит смотреть, давай собирайся, пойдём.
Я оделась, и мы вместе направились к дому старшей тёти. Сейчас было не то время, когда улицы по вечерам и утрам бурлят от потоков машин и людей. Шёл час, когда взрослые спешат на работу, а дети — в школу, поэтому на дороге почти никого не было. Обычно я хожу довольно быстро, но сегодня мы шли рядом с сестрой, и шаг у меня был медленным.
Она держала меня под руку и рассказывала о тех переменах, которые заметила в прошлый раз, когда приезжала домой. Я слушала её и шла вперед. Прямая аллея казалась такой бесконечно далёкой — казалось, я готова идти по ней без остановки.
Дома действительно многое изменилось, но в то же время всё осталось прежним. Яркое солнце светило мне в лицо, и я любила такую погоду. Бесчисленное множество раз во время школьных перемен или построений на зарядку я поднимала голову к небу — пронзительно синему, безбрежному, и на душе становилось легко и радостно.
Сама сестра, казалось, почти не поддавалась эмоциям. Мама говорила, что мы обе с ней — мягкосердечные дети. Я думала, сестра отреагирует бурно, думала, расплачется, но на деле этого не произошло.
Вместо этого я видела перед собой сестру, которая оставалась собранной и невозмутимой после всего случившегося, сестру, которая пыталась поставить себя на моё место и думала обо мне.
Я понимала: есть много вещей, которых я не знаю, много того, о чём я не ведаю. Но в одном не было никаких сомнений — я шествовала окружённая любовью.
Сколько же бурь и невзгод они отвели от меня? — мысленно спросила я себя.
Вообще-то дом тёти находился не так уж далеко от нашего, ведь сам посёлок был совсем небольшим. Но мы шли очень долго — может быть, потому, что двигались медленно, а может, потому, что изменения по обеим сторонам дороги по-настоящему приковывали наши взгляды.
Когда мы добрались до тётиного дома, нас встретила знакомая улыбка и особый уютный аромат, присущий только её очагу. Дядя был на работе, младшая сестрёнка — в школе, а тётя, работавшая учительницей в начальной школе, уже ушла на каникулы.
— Заходите скорее, на улице холодно. Снимайте верхнюю одежду, выпейте горячего чаю, поешьте фруктов.
— Хорошо. Детишки послушные? Все говорят, что начальные учителя молодеют, пока растут вместе с учениками.
— Ох, нынешних детей не так-то просто заставить слушаться, каждый день из-за них нервничаю. Какое там молодею, чувствую, что старею с каждым днём.
— Минмин не пришла? Ты совсем одна? А Сиси?
— Мм. Я в основном вернулась домой, чтобы разобраться с делами, а его с работы не отпустили.
Чай источал дивный аромат. Я сделала маленький глоток — вкус всё тот же, до боли знакомый. От тепла чая ледяной, пробирающий до костей осенний ветер снаружи словно растворился без следа.
— И И. Ты ведь знаешь, что случилось дома?
— Угу.
— Всё то время, пока Сюэтин была в бегах, мы постоянно её искали, но так и не смогли найти. Мы с твоим старшим дядей всё ломали головы над причинами и способами решения этой проблемы.
— Первым делом мы хотели обратиться в полицию. Не приняли: телефон твоей мамы ещё отвечал, да и суток с момента исчезновения не прошло, под пропажу человека она не подпадала. Найти её было просто невозможно.
— Позже мы придумали другой выход: раз Сюэтин требует долю в имуществе — ради Бога. Цзюньдэ собирался переписать все деньги и недвижимость на твоё имя, так ведь было бы лучше?
— Твоя мама любит тебя больше всех на свете, такой план ведь должен был сработать? Но она всё равно не возвращается, уперлась — будет судиться, и всё.
— Раз этот способ не подошёл, мы решили не сообщать тебе слишком много домашних новостей, чтобы ты могла спокойно сдать экзамены, а вернувшись, уговорила Сюэтин.
— Так что второй план заключался в том, чтобы ты поговорила с мамой и попыталась вернуть её домой.
Я сидела на диване и слушала то, что рассказывала мне тётя, едва веря, что это действительно сотворила мать:
— Я говорила с мамой, но она ничего не хочет слышать, упёрлась — и домой ни ногой.
— Ума не приложу, о чём только Сюэтин думает? Словно разум помрачился! Цзюньдэ говорил, она сошлась с какой-то подругой. Наверное, та её и обманула.
— А что насчёт Сиси? Ты поддерживаешь связь с мамой?
— У меня на работе тоже забот хватает, поэтому где-то в октябре я просто болтала с мамой по душам, и она пожаловалась, что у неё нет денег на косметику и всякие мелочи. Тогда я перевела ей денег.
— Меня вот что удивляет: неужели папа ничего не даёт? Я в этом году уже несколько раз отправляла. Но у самого папы расспрашивать не стала, боялась, что они снова из-за этого разругаются. Здоровье у обоих слабое, так что лучше избегать лишних поводов.
— Сюэтин ведь и у тебя здесь немало денег брала? Сколько же у неё в итоге оказалось? Сколько она перевела той женщине — теперь и не разберёшь. Отец смог проверить только за последние несколько месяцев.
— Эх, сколько ни думай, толку больше не будет. Похоже, суд — это наш единственный выход.
Услышав слово суд, я почувствовала, как заныло сердце. Я никогда не думала, что членам одной семьи придётся стоять по разные стороны баррикад в зале суда. Горло словно сдавило тисками, а сердце забилось так бешено, будто мне предстояло бежать стометровку.
— Вы обе, девочки, обязательно должны хорошенько вразумить Сюэтин перед началом судебного процесса, пусть перестанет глупить. Чего она добьется такими методами?
— Доказательства и документы, пожалуй, важны, но вы — кровинушки её, самые дорогие ей люди — куда важнее.
— Сиси, наверное, знает кое-что, ведь когда она родилась, Цзюньдэ и Сюэтин ещё не переехали в посёлок.
— Мне кажется, у поступков Сюэтин есть глубокие корни.
— Еще до того, как вы обе появились на свет, с вашей мамой уже что-то было не так.

Комментарии

Загрузка...