— В самом начале, когда ещё не было сущего, всё пребывало в первозданном хаосе, слитое воедино. Не существовало ни света, ни тьмы — лишь бескрайняя пустота. Ни формы, ни имени. Но в этой пустоте таилось нечто неизменное и всеобъемлющее, способное принять любой образ и утолить любую нужду. Птицы благодаря ему обретают крылья, рыбы — глубины вод, всё живое наполняется дыханием, и любое начинание венчается успехом.
— В самом начале, когда ещё не было сущего, всё пребывало в первозданном хаосе, слитое воедино. Не существовало ни света, ни тьмы — лишь бескрайняя пустота. Ни формы, ни имени. Но в этой пустоте таилось нечто неизменное и всеобъемлющее, способное принять любой образ и утолить любую нужду. Птицы благодаря ему обретают крылья, рыбы — глубины вод, всё живое наполняется дыханием, и любое начинание венчается успехом.
— Люди повсеместно пользуются им, но не ведают его имени. Его нельзя узреть, ибо имя ему — Дао. Всё сущее черпает из него силу, но источник не иссякает. Всё возвращается к нему, но он не переполняется. Тот же, кто постигнет Дао, подчинит себе Поднебесную, и воцарится в ней вечный порядок!
— Люди повсеместно пользуются им, но не ведают его имени. Его нельзя узреть, ибо имя ему — Дао. Всё сущее черпает из него силу, но источник не иссякает. Всё возвращается к нему, но он не переполняется. Тот же, кто постигнет Дао, подчинит себе Поднебесную, и воцарится в ней вечный порядок!
— Золотые слова! Чистая правда! — не удержавшись, воскликнул Лю Чан. Он едва сдерживался, чтобы не вскочить и не захлопать учителю в ладоши.
— Золотые слова! Чистая правда! — не удержавшись, воскликнул Лю Чан. Он едва сдерживался, чтобы не вскочить и не захлопать учителю в ладоши.
Глядя на его угодническую, расплывшуюся в улыбке физиономию, другие царевичи недоумевали. С чего бы этому сопляку вдруг выказывать Гай-гуну такое почтение?
Глядя на его угодническую, расплывшуюся в улыбке физиономию, другие царевичи недоумевали. С чего бы этому сопляку вдруг выказывать Гай-гуну такое почтение?
Лю Чан вопреки своему обыкновению не спал и не витал в облаках. Он слушал наставника с предельным вниманием и даже несколько раз сам вызвался отвечать на вопросы. В прошлый раз, когда он вёл себя так же прилежно, бедняга Жуи лишился своего лучшего скакуна.
Лю Чан вопреки своему обыкновению не спал и не витал в облаках. Он слушал наставника с предельным вниманием и даже несколько раз сам вызвался отвечать на вопросы. В прошлый раз, когда он вёл себя так же прилежно, бедняга Жуи лишился своего лучшего скакуна.
Помня об этом, братья не на шутку насторожились. Верить этому проходимцу нельзя ни в коем случае — видит небо, мелкий пакостник опять замышляет какую-то каверзу!
Помня об этом, братья не на шутку насторожились. Верить этому проходимцу нельзя ни в коем случае — видит небо, мелкий пакостник опять замышляет какую-то каверзу!
И предчувствия их не обманули. Едва закончился урок, как Лю Чан с самым кротким видом примостился рядом с Жуи.
И предчувствия их не обманули. Едва закончился урок, как Лю Чан с самым кротким видом примостился рядом с Жуи.
— Братец... — ласково протянул он.
— Братец... — ласково протянул он.
— Не дам, — отрезал тот.
— Не дам, — отрезал тот.
— Да я и не прошу ничего... Просто твой младший брат попал в беду и взывает о помощи!
— Да я и не прошу ничего... Просто твой младший брат попал в беду и взывает о помощи!
— Не помогу.
— Не помогу.
— Великий князь! Ты же правитель удела! Как у тебя только сердца хватает быть столь безжалостным к родной крови?
— Великий князь! Ты же правитель удела! Как у тебя только сердца хватает быть столь безжалостным к родной крови?
— Вот так и хватает. Безжалостный я.
— Вот так и хватает. Безжалостный я.
Поняв, что Лю Жуи не пронять, Лю Чан перевёл взгляд на Лю Хэна и Лю Хуэя. Немного подумав, он всё же покачал головой и промолчал.
Поняв, что Лю Жуи не пронять, Лю Чан перевёл взгляд на Лю Хэна и Лю Хуэя. Немного подумав, он всё же покачал головой и промолчал.
Эта немая сцена окончательно вывела Жуи из себя:
Эта немая сцена окончательно вывела Жуи из себя:
— Ах ты негодяй! Когда тебе что-то нужно — так сразу «великий князь», а как всё спокойно — так просто «Жуи»! Ты хоть бы раз попробовал окучить остальных братьев! Почему ты вечно ко мне цепляешься?!
— Ах ты негодяй! Когда тебе что-то нужно — так сразу «великий князь», а как всё спокойно — так просто «Жуи»! Ты хоть бы раз попробовал окучить остальных братьев! Почему ты вечно ко мне цепляешься?!
По утрам Гай-гун обычно предавался чтению, а уроки фехтования откладывал на предвечерние часы. Всё остальное время Лю Чан изнывал от безделья. Ему до смерти нужен был партнёр для тренировок. Первым делом он, конечно, хотел припрячь Жуи, но тот упёрся наотрез. Что касается четвёртого брата и Лю Хуэя... нет, они к нему всегда относились по-доброму, негоже их калечить, мало ли что.
По утрам Гай-гун обычно предавался чтению, а уроки фехтования откладывал на предвечерние часы. Всё остальное время Лю Чан изнывал от безделья. Ему до смерти нужен был партнёр для тренировок. Первым делом он, конечно, хотел припрячь Жуи, но тот упёрся наотрез. Что касается четвёртого брата и Лю Хуэя... нет, они к нему всегда относились по-доброму, негоже их калечить, мало ли что.
Лю Чан нахмурился, перебирая в уме тех, кого он недолюбливал. Кто бы мог послужить отличной грушей для битья?
Лю Чан нахмурился, перебирая в уме тех, кого он недолюбливал. Кто бы мог послужить отличной грушей для битья?
«Жуи, госпожа Ци, Фань Цин, отец, госпожа Цао, Фань Кан, Фань Шижэнь, Чжоу Шэнчжи, Чжоу Яфу, Чжоу Цзянь... Хм, Жуи... опять Жуи...»
«Жуи, госпожа Ци, Фань Цин, отец, госпожа Цао, Фань Кан, Фань Шижэнь, Чжоу Шэнчжи, Чжоу Яфу, Чжоу Цзянь... Хм, Жуи... опять Жуи...»
Вдруг Лю Чан с силой хлопнул себя по бедру. Ну конечно! Как он мог о нём забыть?!
Вдруг Лю Чан с силой хлопнул себя по бедру. Ну конечно! Как он мог о нём забыть?!
— Гунцзы.
— Гунцзы.
Дворцовый распорядитель Луань Бу почтительно склонился перед Лю Чаном. Молодой господин впервые вызвал его во дворец — обычно под бдительным оком императрицы Люй в услугах надсмотрщика не было нужды.
Дворцовый распорядитель Луань Бу почтительно склонился перед Лю Чаном. Молодой господин впервые вызвал его во дворец — обычно под бдительным оком императрицы Люй в услугах надсмотрщика не было нужды.
Лю Чан, держа в руках увесистую деревянную палку, столь же чинно поклонился в ответ:
Лю Чан, держа в руках увесистую деревянную палку, столь же чинно поклонился в ответ:
— Дело вот в чём. По воле батюшки я усердно постигаю искусство меча... Вот только беда — тренироваться мне совершенно не с кем.
— Дело вот в чём. По воле батюшки я усердно постигаю искусство меча... Вот только беда — тренироваться мне совершенно не с кем.
Луань Бу понимающе кивнул:
Луань Бу понимающе кивнул:
— Меч — оружие благородного мужа. Познать его суть — долг каждого господина. Я сочту за честь помочь вам, гунцзы!
— Меч — оружие благородного мужа. Познать его суть — долг каждого господина. Я сочту за честь помочь вам, гунцзы!
Они отыскали просторный пустырь. Встав друг напротив друга, условились: Лю Чан только нападает, Луань Бу — защищается.
Они отыскали просторный пустырь. Встав друг напротив друга, условились: Лю Чан только нападает, Луань Бу — защищается.
— В атаку! — взревел Лю Чан.
— В атаку! — взревел Лю Чан.
Сделав несколько стремительных прыжков вперёд, он попытался повторить коронный приём Гай-гуна: резко выхватил деревянный клинок и ткнул им противнику прямо в живот. Луань Бу легко уклонился, шагнув в сторону, перехватил своё учебное оружие обеими руками и нанёс молниеносный рубящий удар. Деревянное остриё замерло в волоске от шеи царевича.
Сделав несколько стремительных прыжков вперёд, он попытался повторить коронный приём Гай-гуна: резко выхватил деревянный клинок и ткнул им противнику прямо в живот. Луань Бу легко уклонился, шагнув в сторону, перехватил своё учебное оружие обеими руками и нанёс молниеносный рубящий удар. Деревянное остриё замерло в волоске от шеи царевича.
Лю Чан недовольно надулся:
Лю Чан недовольно надулся:
— Мы же договаривались! Ты только защищаешься!
— Мы же договаривались! Ты только защищаешься!
— Кхм... Прошу прощения, гунцзы. Просто вы так открылись, что грех было не ударить... Рука сама потянулась.
— Кхм... Прошу прощения, гунцзы. Просто вы так открылись, что грех было не ударить... Рука сама потянулась.
— М-да... Надеюсь, настоящий меч ты на наши тренировки никогда не принесёшь...
— М-да... Надеюсь, настоящий меч ты на наши тренировки никогда не принесёшь...
Лю Чан-то надеялся найти лёгкую жертву, но не тут-то было. С виду тихий и книжный Луань Бу оказался далеко не промахом. Его манера боя разительно отличалась от утончённого стиля Гай-гуна. Если наставник предпочитал жалящие, точечные уколы — в межбровье, в сердце, в глаза, — то Луань Бу рубил наотмашь, то и дело норовя снести противнику голову.
Лю Чан-то надеялся найти лёгкую жертву, но не тут-то было. С виду тихий и книжный Луань Бу оказался далеко не промахом. Его манера боя разительно отличалась от утончённого стиля Гай-гуна. Если наставник предпочитал жалящие, точечные уколы — в межбровье, в сердце, в глаза, — то Луань Бу рубил наотмашь, то и дело норовя снести противнику голову.
«Да кто ты такой вообще, дворцовый распорядитель или палач с плахи?!»
«Да кто ты такой вообще, дворцовый распорядитель или палач с плахи?!»
В конце концов юноша пришёл к выводу, что все эти так называемые книжники Ханьской эпохи на поверку оказывались теми ещё головорезами. Для них не было разницы: то ли выколоть тебе глаза, то ли срубить голову. Да и вообще, настоящих философов в это суровое время, пожалуй, не водилось. Открыв книгу, эти люди красноречиво рассуждали о морали, а закрыв её — брались за оружие и доказывали свою правоту делом. Подход разный, но цель одна — навязать оппоненту свои убеждения.
В конце концов юноша пришёл к выводу, что все эти так называемые книжники Ханьской эпохи на поверку оказывались теми ещё головорезами. Для них не было разницы: то ли выколоть тебе глаза, то ли срубить голову. Да и вообще, настоящих философов в это суровое время, пожалуй, не водилось. Открыв книгу, эти люди красноречиво рассуждали о морали, а закрыв её — брались за оружие и доказывали свою правоту делом. Подход разный, но цель одна — навязать оппоненту свои убеждения.
Тренировки давались Лю Чану с огромным трудом. Он и близко не мог сравниться с Луань Бу в мастерстве. Какими бы коварными уловками и грязными приёмами царевич ни пользовался, ему так и не удалось задеть соперника ни разу.
Тренировки давались Лю Чану с огромным трудом. Он и близко не мог сравниться с Луань Бу в мастерстве. Какими бы коварными уловками и грязными приёмами царевич ни пользовался, ему так и не удалось задеть соперника ни разу.
Впрочем, для самого Луань Бу эта забава тоже не была лёгкой прогулкой. Хмурясь, он раз за разом отбивал яростные выпады воспитанника. Наконец, когда тяжело дышащий Лю Чан присел перевести дух, дворцовый распорядитель спросил:
Впрочем, для самого Луань Бу эта забава тоже не была лёгкой прогулкой. Хмурясь, он раз за разом отбивал яростные выпады воспитанника. Наконец, когда тяжело дышащий Лю Чан присел перевести дух, дворцовый распорядитель спросил:
— Позвольте узнать, гунцзы, кто обучал вас этому искусству?
— Позвольте узнать, гунцзы, кто обучал вас этому искусству?
— Один великий мастер! Он посильнее тебя будет!
— Один великий мастер! Он посильнее тебя будет!
— Гунцзы, ваша техника... излишне жестока. Удары стремительны, нацелены исключительно в уязвимые места и не оставляют противнику шанса выжить. Вы вкладываете всю силу в одну атаку. Это стиль площадных разбойников и бродячих удальцов, а вовсе не благородный путь меча, коим следую я...
— Гунцзы, ваша техника... излишне жестока. Удары стремительны, нацелены исключительно в уязвимые места и не оставляют противнику шанса выжить. Вы вкладываете всю силу в одну атаку. Это стиль площадных разбойников и бродячих удальцов, а вовсе не благородный путь меча, коим следую я...
— И у тебя ещё язык поворачивается называть мой стиль жестоким?! — возмутился Лю Чан. — Сносить людям головы — это, по-твоему, благородно и великодушно?! Меч есть меч, при чём тут вообще милосердие?!
— И у тебя ещё язык поворачивается называть мой стиль жестоким?! — возмутился Лю Чан. — Сносить людям головы — это, по-твоему, благородно и великодушно?! Меч есть меч, при чём тут вообще милосердие?!
Луань Бу лишился дара речи. Молодой господин частенько вёл себя как шут, но порой выдавал столь неоспоримые истины, что возразить было просто нечего. Действительно, недюжинный ум.
Луань Бу лишился дара речи. Молодой господин частенько вёл себя как шут, но порой выдавал столь неоспоримые истины, что возразить было просто нечего. Действительно, недюжинный ум.
Вечером, когда Лю Чан пришёл на занятие к Гай-гуну, старый учитель, едва взглянув на него, спросил:
Вечером, когда Лю Чан пришёл на занятие к Гай-гуну, старый учитель, едва взглянув на него, спросил:
— С кем-то уже скрестил мечи?
— С кем-то уже скрестил мечи?
— Как вы догадались?!
— Как вы догадались?!
— Ты инстинктивно уклоняешься корпусом назад, спасаясь от размашистых рубящих ударов. Но я ведь тебя такому не учил... Твой противник любит рубить с плеча?
— Ты инстинктивно уклоняешься корпусом назад, спасаясь от размашистых рубящих ударов. Но я ведь тебя такому не учил... Твой противник любит рубить с плеча?
Лю Чан тут же засыпал наставника жалобами:
Лю Чан тут же засыпал наставника жалобами:
— О да, учитель! Я нашёл себе партнёра для тренировок, так этот заносчивый тип в пух и прах разнёс ваше учение! Назвал его жалкими разбойничьими ухватками, которые ни на что не годны. Себя он считает благородным мужем с безупречным стилем, а мою манеру боя обозвал бесчестной, подлой и низменной!
— О да, учитель! Я нашёл себе партнёра для тренировок, так этот заносчивый тип в пух и прах разнёс ваше учение! Назвал его жалкими разбойничьими ухватками, которые ни на что не годны. Себя он считает благородным мужем с безупречным стилем, а мою манеру боя обозвал бесчестной, подлой и низменной!
Лицо Гай-гуна потемнело, глаза опасно сузились:
Лицо Гай-гуна потемнело, глаза опасно сузились:
— Благородный муж, говоришь? Отлично. Подойди-ка сюда, я покажу тебе пару приёмов. Завтра покажешь этому умнику, на что способен твой «подлый» стиль...
— Благородный муж, говоришь? Отлично. Подойди-ка сюда, я покажу тебе пару приёмов. Завтра покажешь этому умнику, на что способен твой «подлый» стиль...
— Хе-хе-хе, договорились!
— Хе-хе-хе, договорились!
***
***
На следующий день Лю Чан вновь стоял напротив Луань Бу. Сделав широкий шаг вперёд, он совершил выпад деревянным клинком в живот противника. Дворцовый распорядитель послушно сместился в сторону и уже занёс меч для коронного удара по шее. Но Лю Чан, предвидя это, мгновенно присел, пропуская свистящее дерево над головой, и резко выбросил руку вперёд! Деревянный меч выскользнул из его пальцев и с глухим стуком угодил Луань Бу прямо в пах.
На следующий день Лю Чан вновь стоял напротив Луань Бу. Сделав широкий шаг вперёд, он совершил выпад деревянным клинком в живот противника. Дворцовый распорядитель послушно сместился в сторону и уже занёс меч для коронного удара по шее. Но Лю Чан, предвидя это, мгновенно присел, пропуская свистящее дерево над головой, и резко выбросил руку вперёд! Деревянный меч выскользнул из его пальцев и с глухим стуком угодил Луань Бу прямо в пах.
Тот лишь глухо охнул, выронил оружие и согнулся в три погибели, зажав ушибленное место руками. Лицо его то бледнело, то багровело, а тело мелко дрожало. Прошло немало времени, прежде чем он смог выдавить хоть слово.
Тот лишь глухо охнул, выронил оружие и согнулся в три погибели, зажав ушибленное место руками. Лицо его то бледнело, то багровело, а тело мелко дрожало. Прошло немало времени, прежде чем он смог выдавить хоть слово.
— Гун... гунцзы... Что это за... за стиль такой?
— Гун... гунцзы... Что это за... за стиль такой?
— Учитель сказал, что это «стиль подлеца». Создан специально для борьбы с благородными мужами.
— Учитель сказал, что это «стиль подлеца». Создан специально для борьбы с благородными мужами.
— Ваш... ваш почтенный наставник... на редкость коварный человек, гунцзы...
— Ваш... ваш почтенный наставник... на редкость коварный человек, гунцзы...
Дни Лю Чана теперь были заполнены изнурительными, но весёлыми тренировками. Одно плохо — он то и дело рвал новые одежды, за что в конце концов знатно получил от матушки. Впрочем, сама императрица Люй рвение сына одобряла. Узнав, что тот всерьёз учится у Гай-гуна, она даже велела отправить философу вяленое мясо в знак почтения и подношения за наставничество, передав на словах: «Мальчишка мой глуп и упрям, если поведёт себя непочтительно — не взыщите и строго накажите».
Дни Лю Чана теперь были заполнены изнурительными, но весёлыми тренировками. Одно плохо — он то и дело рвал новые одежды, за что в конце концов знатно получил от матушки. Впрочем, сама императрица Люй рвение сына одобряла. Узнав, что тот всерьёз учится у Гай-гуна, она даже велела отправить философу вяленое мясо в знак почтения и подношения за наставничество, передав на словах: «Мальчишка мой глуп и упрям, если поведёт себя непочтительно — не взыщите и строго накажите».
Вскоре об увлечении Лю Чана проведали и его царственные братья. Правда, новость о том, что его учителем стал Гай-гун, вызвала у них лишь недоумение. Откуда книжному червю знать толк в воинских искусствах? Неужели нельзя было найти настоящего мастера фехтования?
Вскоре об увлечении Лю Чана проведали и его царственные братья. Правда, новость о том, что его учителем стал Гай-гун, вызвала у них лишь недоумение. Откуда книжному червю знать толк в воинских искусствах? Неужели нельзя было найти настоящего мастера фехтования?
Жуи при встрече не упустил случая съязвить:
Жуи при встрече не упустил случая съязвить:
— Если тебе совсем невмоготу найти нормального партнёра, обращайся ко мне, я научу тебя паре приёмов. Зачем мучить почтенного Гай-гуна?
— Если тебе совсем невмоготу найти нормального партнёра, обращайся ко мне, я научу тебя паре приёмов. Зачем мучить почтенного Гай-гуна?
Лю Чан лишь презрительно усмехнулся:
Лю Чан лишь презрительно усмехнулся:
— А ты рискни, предложи Гай-гуну сразиться. Посмотрим, кто кого замучает.
— А ты рискни, предложи Гай-гуну сразиться. Посмотрим, кто кого замучает.
— Почтенный Гай-гун — мой учитель! Как я могу осквернить его взор, обнажив против него оружие?
— Почтенный Гай-гун — мой учитель! Как я могу осквернить его взор, обнажив против него оружие?
— Ну тогда давай мы с тобой разомнёмся?
— Ну тогда давай мы с тобой разомнёмся?
— Ты — мой младший брат, как я могу поднять на тебя меч?
— Ты — мой младший брат, как я могу поднять на тебя меч?
— Тьфу на тебя!
— Тьфу на тебя!
Спустя полмесяца упорных занятий Лю Чан решил, что готов к настоящему делу. Настало время проучить ту уличную шпану. Подготовился он основательно: набил брюхо до отвала, вооружился верной деревянной саблей и увязался за мастерами из Императорской мастерской под предлогом осмотра новых плугов. По дороге он улучил момент, чтобы спровадить Луань Бу, и наконец подкараулил своих давних обидчиков у дворцовых ворот.
Спустя полмесяца упорных занятий Лю Чан решил, что готов к настоящему делу. Настало время проучить ту уличную шпану. Подготовился он основательно: набил брюхо до отвала, вооружился верной деревянной саблей и увязался за мастерами из Императорской мастерской под предлогом осмотра новых плугов. По дороге он улучил момент, чтобы спровадить Луань Бу, и наконец подкараулил своих давних обидчиков у дворцовых ворот.
На этот раз банда изрядно разрослась.
На этот раз банда изрядно разрослась.
Памятуя о прошлом горьком опыте, сорванцы прихватили с собой увесистые палки. Несмотря на то, что перед ними стоял один-единственный Лю Чан, вели они себя крайне осторожно — постоянно озирались по сторонам, боясь, что из ближайшей подворотни на них налетит засада.
Памятуя о прошлом горьком опыте, сорванцы прихватили с собой увесистые палки. Несмотря на то, что перед ними стоял один-единственный Лю Чан, вели они себя крайне осторожно — постоянно озирались по сторонам, боясь, что из ближайшей подворотни на них налетит засада.
— Да не вертите вы головами, я один, — хмыкнул Лю Чан.
— Да не вертите вы головами, я один, — хмыкнул Лю Чан.
— Один пришёл? Жить надоело?
— Один пришёл? Жить надоело?
— Надоело?
— Надоело?
Лю Чан презрительно усмехнулся и неторопливо выставил вперёд свою палку. Лицо его приняло суровое, величественное выражение:
Лю Чан презрительно усмехнулся и неторопливо выставил вперёд свою палку. Лицо его приняло суровое, величественное выражение:
— Куда вам до меня. Я с малых лет странствовал по свету и учился у величайших мастеров. В царстве Ци я шесть лет постигал тайны меча под руководством одного отшельника. Когда на нас за городом напали разбойники, я в одиночку уложил больше тридцати человек! А когда гнусные заговорщики подстрекали маркиза Хуайиня к бунту, я прорвался сквозь строй из трёх сотен латников и лично снёс предводителю голову... Я не хотел проливать вашу кровь, но вы сами напросились. Пощады не ждите.
— Куда вам до меня. Я с малых лет странствовал по свету и учился у величайших мастеров. В царстве Ци я шесть лет постигал тайны меча под руководством одного отшельника. Когда на нас за городом напали разбойники, я в одиночку уложил больше тридцати человек! А когда гнусные заговорщики подстрекали маркиза Хуайиня к бунту, я прорвался сквозь строй из трёх сотен латников и лично снёс предводителю голову... Я не хотел проливать вашу кровь, но вы сами напросились. Пощады не ждите.
С этими словами он направил на них деревянное остриё. Вид у него был грозный, как у бога войны.
С этими словами он направил на них деревянное остриё. Вид у него был грозный, как у бога войны.
— Да у тебя даже меча настоящего нет! Кому ты сказки рассказываешь?! — выкрикнул кто-то из толпы, хотя голос его заметно дрогнул.
— Да у тебя даже меча настоящего нет! Кому ты сказки рассказываешь?! — выкрикнул кто-то из толпы, хотя голос его заметно дрогнул.
— В первый год обучения я познал сталь. Во второй — гибкий клинок. На третий же год мечом для меня стало всё, что попадётся под руку. В этом и кроется истинная суть фехтования. Ну так что? Будете выходить по одному или решитесь напасть все вместе?
— В первый год обучения я познал сталь. Во второй — гибкий клинок. На третий же год мечом для меня стало всё, что попадётся под руку. В этом и кроется истинная суть фехтования. Ну так что? Будете выходить по одному или решитесь напасть все вместе?
Мальчишки опешили, глядя на его непоколебимую уверенность. На лбу Чжоу Шэнчжи выступил холодный пот. Он оглянулся на товарищей, но те уже дрожали от страха и медленно пятились назад.
Мальчишки опешили, глядя на его непоколебимую уверенность. На лбу Чжоу Шэнчжи выступил холодный пот. Он оглянулся на товарищей, но те уже дрожали от страха и медленно пятились назад.
— Раз добровольно не хотите, тогда я сам начну! В атаку-у-у! — взревел Лю Чан и коршуном бросился вперёд.
— Раз добровольно не хотите, тогда я сам начну! В атаку-у-у! — взревел Лю Чан и коршуном бросился вперёд.
— Мама-а-а! Спасите!
— Мама-а-а! Спасите!
— А-а-а-а!
— А-а-а-а!
Толпа с истошными воплями бросилась врассыпную. Побросав палки, малолетние храбрецы удрали без оглядки, сверкая пятками.
Толпа с истошными воплями бросилась врассыпную. Побросав палки, малолетние храбрецы удрали без оглядки, сверкая пятками.
— Эй! Куда же вы?! Мы же ещё даже не подрались! Вернитесь! — раздосадованно кричал им вслед Лю Чан.
— Эй! Куда же вы?! Мы же ещё даже не подрались! Вернитесь! — раздосадованно кричал им вслед Лю Чан.

Комментарии

Загрузка...