— Когда нельзя было убить, он бредил этим день и ночь, лишая покоя и себя, и других, — холодно процедила императрица Люй, нахмурившись. — А теперь, когда пришло время действовать, заладил про былую дружбу... Никакой решимости. Ставит собственные привязанности выше блага Поднебесной. Нерешительный, неспособный справедливо карать и миловать... Разве это император?
— Когда нельзя было убить, он бредил этим день и ночь, лишая покоя и себя, и других, — холодно процедила императрица Люй, нахмурившись. — А теперь, когда пришло время действовать, заладил про былую дружбу... Никакой решимости. Ставит собственные привязанности выше блага Поднебесной. Нерешительный, неспособный справедливо карать и миловать... Разве это император?
Посланник, склонив голову, беззвучно дрожал перед ней на коленях. Хоть он и принадлежал к числу доверенных людей императрицы, слушать, как она костит государя, было делом опасным — от такого поджилки тряслись. Лучше бы вовсе этого не слышать.
Посланник, склонив голову, беззвучно дрожал перед ней на коленях. Хоть он и принадлежал к числу доверенных людей императрицы, слушать, как она костит государя, было делом опасным — от такого поджилки тряслись. Лучше бы вовсе этого не слышать.
— Ступай обратно и передай Чжао Яо: пусть сделает всё, чтобы задержать императора. Чем дольше, тем лучше, — велела Люй Чжи. — А я подожду здесь... Через несколько дней сама отправлюсь в Лоян.
— Ступай обратно и передай Чжао Яо: пусть сделает всё, чтобы задержать императора. Чем дольше, тем лучше, — велела Люй Чжи. — А я подожду здесь... Через несколько дней сама отправлюсь в Лоян.
Лю Бан правил империей уже одиннадцатый год. К этому времени и он, и его супруга прекрасно понимали: главная угроза для молодой династии Хань исходит не от степных гуннов, а изнутри — от удельных князей, носивших чужие фамилии. Оба жаждали искоренить эту опасность, но смотрели на вещи по-разному.
Лю Бан правил империей уже одиннадцатый год. К этому времени и он, и его супруга прекрасно понимали: главная угроза для молодой династии Хань исходит не от степных гуннов, а изнутри — от удельных князей, носивших чужие фамилии. Оба жаждали искоренить эту опасность, но смотрели на вещи по-разному.
Лю Бан искренне дорожил старыми боевыми товарищами, вместе с которыми прошёл огонь и воду. Но его терзал страх: когда его не станет, кроткий наследный принц Лю Ин просто не справится с этой сворой. Император в глубине души презирал мягкость сына, понимая, что в политике, интригах и военном деле тот не идёт ни в какое сравнение с закалёнными в боях военачальниками.
Лю Бан искренне дорожил старыми боевыми товарищами, вместе с которыми прошёл огонь и воду. Но его терзал страх: когда его не станет, кроткий наследный принц Лю Ин просто не справится с этой сворой. Император в глубине души презирал мягкость сына, понимая, что в политике, интригах и военном деле тот не идёт ни в какое сравнение с закалёнными в боях военачальниками.
Он безумно боялся повторить судьбу основателя династии Цинь — умереть и оставить страну на растерзание, превратив Лю Ина во второго Ху Хая. И пусть его сын не был глуп или жесток, участь его могла оказаться куда более жалкой.
Он безумно боялся повторить судьбу основателя династии Цинь — умереть и оставить страну на растерзание, превратив Лю Ина во второго Ху Хая. И пусть его сын не был глуп или жесток, участь его могла оказаться куда более жалкой.
И всё же к старым друзьям Лю Бан питал крупицы милосердия. Он стремился устранить угрозу, но старался обходиться без лишней крови. Все эти годы он щадил оступившихся — и Чжан Ао, и Хань Синя, даруя им прощение. Будь он безжалостным палачом, разве посадил бы он на трон царства Янь своего самого близкого друга, с которым родился в один день и час?
И всё же к старым друзьям Лю Бан питал крупицы милосердия. Он стремился устранить угрозу, но старался обходиться без лишней крови. Все эти годы он щадил оступившихся — и Чжан Ао, и Хань Синя, даруя им прощение. Будь он безжалостным палачом, разве посадил бы он на трон царства Янь своего самого близкого друга, с которым родился в один день и час?
Вот и сейчас, решая судьбу князя Ляна, Пэн Юэ, — пусть тот и не принадлежал к числу его самых первых сподвижников, но всё же был человеком близким, — Лю Бан не повёл рукой. Сердце дрогнуло: он пощадил Пэн Юэ, сохранив жизнь и ему самому, и его роду.
Вот и сейчас, решая судьбу князя Ляна, Пэн Юэ, — пусть тот и не принадлежал к числу его самых первых сподвижников, но всё же был человеком близким, — Лю Бан не повёл рукой. Сердце дрогнуло: он пощадил Пэн Юэ, сохранив жизнь и ему самому, и его роду.
Люй Чжи была вылеплена из другого теста. Куда более холодная и прагматичная, она привыкла вырывать сорняки с корнем. Ей нужно было расчистить дорогу для Лю Ина и укрепить власть династии любой ценой. С этими удельными князьями её не связывало боевое братство, а потому и рука её не знала дрожи.
Люй Чжи была вылеплена из другого теста. Куда более холодная и прагматичная, она привыкла вырывать сорняки с корнем. Ей нужно было расчистить дорогу для Лю Ина и укрепить власть династии любой ценой. С этими удельными князьями её не связывало боевое братство, а потому и рука её не знала дрожи.
Именно поэтому Лю Бан пощадил Хань Синя, а Люй Чжи приказала его казнить. Вернувшись из похода, император лишь постфактум узнал о гибели великого полководца. В тот миг на его лице смешались и облегчение, и глубокая печаль — на душе у него было невыразимо скверно.
Именно поэтому Лю Бан пощадил Хань Синя, а Люй Чжи приказала его казнить. Вернувшись из похода, император лишь постфактум узнал о гибели великого полководца. В тот миг на его лице смешались и облегчение, и глубокая печаль — на душе у него было невыразимо скверно.
Теперь настал черёд Пэн Юэ. В глазах императрицы он оставался смертельной угрозой, которую следовало немедленно устранить. Заранее зная, что мягкотелый муж не решится на казнь, Люй Чжи выехала навстречу и ждала князя здесь. То, на что у Лю Бана не хватало духу, она сделает его руками.
Теперь настал черёд Пэн Юэ. В глазах императрицы он оставался смертельной угрозой, которую следовало немедленно устранить. Заранее зная, что мягкотелый муж не решится на казнь, Люй Чжи выехала навстречу и ждала князя здесь. То, на что у Лю Бана не хватало духу, она сделает его руками.
Юный Лю Чан ни о чём не догадывался. Мальчишка искренне верил, что матушка просто везёт его повидаться с отцом.
Юный Лю Чан ни о чём не догадывался. Мальчишка искренне верил, что матушка просто везёт его повидаться с отцом.
Они временно приостановили путь. Императрица сослалась на усталость и решила задержаться в этом уездном городке на несколько дней. Впрочем, отдыхать ей не приходилось — к ней то и дело прибывали местные чиновники и просители. Чтобы сын не путался под ногами, Люй Чжи поручила одному из уездных служителей развлечь юного гунцзы и показать ему город.
Они временно приостановили путь. Императрица сослалась на усталость и решила задержаться в этом уездном городке на несколько дней. Впрочем, отдыхать ей не приходилось — к ней то и дело прибывали местные чиновники и просители. Чтобы сын не путался под ногами, Люй Чжи поручила одному из уездных служителей развлечь юного гунцзы и показать ему город.
Лю Чан задрал голову, разглядывая приставленного к нему провожатого.
Лю Чан задрал голову, разглядывая приставленного к нему провожатого.
Сразу видно, матушка подошла к делу со всей строгостью. Уездный пристав оказался детиной лишь немногим ниже грозного Фань Куая. Косая сажень в плечах, густая разбойничья борода — один его вид внушал невольный трепет. А чтобы непоседливый мальчишка точно не сбежал, за спиной великана маячили несколько бдительных стражников, не спускавших с царственного отпрыска глаз.
Сразу видно, матушка подошла к делу со всей строгостью. Уездный пристав оказался детиной лишь немногим ниже грозного Фань Куая. Косая сажень в плечах, густая разбойничья борода — один его вид внушал невольный трепет. А чтобы непоседливый мальчишка точно не сбежал, за спиной великана маячили несколько бдительных стражников, не спускавших с царственного отпрыска глаз.
— Куда изволит отправиться гунцзы? — басом осведомился пристав.
— Куда изволит отправиться гунцзы? — басом осведомился пристав.
— Да просто покатаемся по городу, по сторонам поглядим, — небрежно бросил Лю Чан.
— Да просто покатаемся по городу, по сторонам поглядим, — небрежно бросил Лю Чан.
— Слушаюсь.
— Слушаюсь.
Этот неотесанный детина легко, словно пушинку, подхватил Лю Чана, усадил в повозку и, сам взявшись за вожжи, неторопливо покатил по улочкам. Мальчику впервые довелось оказаться за пределами пышной Чанъани, и всё вокруг казалось ему в диковинку.
Этот неотесанный детина легко, словно пушинку, подхватил Лю Чана, усадил в повозку и, сам взявшись за вожжи, неторопливо покатил по улочкам. Мальчику впервые довелось оказаться за пределами пышной Чанъани, и всё вокруг казалось ему в диковинку.
— Как называется это место? — спросил Лю Чан.
— Как называется это место? — спросил Лю Чан.
— Уезд Чжэн.
— Уезд Чжэн.
— Тот самый Чжэн, что принадлежал когда-то царству Хань?
— Тот самый Чжэн, что принадлежал когда-то царству Хань?
— Нет, другой.
— Нет, другой.
— И сколько здесь живёт людей?
— И сколько здесь живёт людей?
— Не положено разглашать.
— Не положено разглашать.
— Это ещё почему?
— Это ещё почему?
— Подобными сведениями владеют лишь местные чиновники да вышестоящее начальство.
— Подобными сведениями владеют лишь местные чиновники да вышестоящее начальство.
— По-твоему, я не начальство? — надулся Лю Чан.
— По-твоему, я не начальство? — надулся Лю Чан.
— Вы, гунцзы, знатный гость, но административной власти не имеете.
— Вы, гунцзы, знатный гость, но административной власти не имеете.
— Ну а если бы мой второй брат спросил?
— Ну а если бы мой второй брат спросил?
— Его Высочеству наследному принцу, разумеется, прекословить никто не смеет.
— Его Высочеству наследному принцу, разумеется, прекословить никто не смеет.
Лю Чан мгновенно насупился. «Что за притеснение царских сыновей? Он — царевич, и я — царевич. Почему ему можно, а мне нельзя?»
Лю Чан мгновенно насупился. «Что за притеснение царских сыновей? Он — царевич, и я — царевич. Почему ему можно, а мне нельзя?»
Уездный городок оказался на редкость нищим. Сколько они ни кружили по улицам, Лю Чан так и не встретил ни одной приличной повозки. Он-то надеялся примерить на себя роль благородного защитника слабых — приструнить какого-нибудь заносчивого барчука или проучить наглого богатея, но на местных дорогах не попадалось ни единого бездельника из золотой молодёжи.
Уездный городок оказался на редкость нищим. Сколько они ни кружили по улицам, Лю Чан так и не встретил ни одной приличной повозки. Он-то надеялся примерить на себя роль благородного защитника слабых — приструнить какого-нибудь заносчивого барчука или проучить наглого богатея, но на местных дорогах не попадалось ни единого бездельника из золотой молодёжи.
Кругом лепились убогие полуразрушенные лачуги, разбитые дороги тонули в грязи, а измождённые, оборванные прохожие спешили мимо, испуганно втянув головы в плечи. Редкая детвора, завидев колесницу, с писком разбегалась по подворотням. Глядя на это унылое зрелище, Лю Чан растерял всю свою весёлость. Впервые в жизни он по-настоящему осознал смысл слов своего четвёртого брата.
Кругом лепились убогие полуразрушенные лачуги, разбитые дороги тонули в грязи, а измождённые, оборванные прохожие спешили мимо, испуганно втянув головы в плечи. Редкая детвора, завидев колесницу, с писком разбегалась по подворотням. Глядя на это унылое зрелище, Лю Чан растерял всю свою весёлость. Впервые в жизни он по-настоящему осознал смысл слов своего четвёртого брата.
Когда-то, изумляясь тому, в какой нищете прозябают безвестные ремесленники, он спросил брата о причинах, и Лю Хэн печально ответил: «Вся Поднебесная так живёт».
Когда-то, изумляясь тому, в какой нищете прозябают безвестные ремесленники, он спросил брата о причинах, и Лю Хэн печально ответил: «Вся Поднебесная так живёт».
Тогда эти слова казались ему пустым звуком. Теперь он увидел всё собственными глазами.
Тогда эти слова казались ему пустым звуком. Теперь он увидел всё собственными глазами.
На местном рынке тоже не было привычного для столицы оживления. Никто не зазывал покупателей весёлыми криками, никто не торговался до хрипоты. Люди безмолвно хватали самое необходимое, расплачивались, получали свою половинку разрезной квитанции-фапяо и поспешно уходили прочь, точно боясь чего-то.
На местном рынке тоже не было привычного для столицы оживления. Никто не зазывал покупателей весёлыми криками, никто не торговался до хрипоты. Люди безмолвно хватали самое необходимое, расплачивались, получали свою половинку разрезной квитанции-фапяо и поспешно уходили прочь, точно боясь чего-то.
Несколько дней Лю Чан бесцельно бродил по городу, и на душе у него становилось всё тоскливее.
Несколько дней Лю Чан бесцельно бродил по городу, и на душе у него становилось всё тоскливее.
Но однажды, когда они снова завернули на рыночную площадь, его внимание привлекла необычная сцена.
Но однажды, когда они снова завернули на рыночную площадь, его внимание привлекла необычная сцена.
В самом глухом углу базара на голой земле сидели несколько истощённых, худых как щепки людей. Рядом прохаживались двое богато одетых мужчин, оценивающе тыча в несчастных пальцами. Один из них бесцеремонно схватил за руку молодую девушку и потянул за собой. Лю Чан так и замер. «Вот это да! Средь бела дня девицу крадут?!»
В самом глухом углу базара на голой земле сидели несколько истощённых, худых как щепки людей. Рядом прохаживались двое богато одетых мужчин, оценивающе тыча в несчастных пальцами. Один из них бесцеремонно схватил за руку молодую девушку и потянул за собой. Лю Чан так и замер. «Вот это да! Средь бела дня девицу крадут?!»
Вскипев от ярости, мальчик подлетел к обидчикам. Те как раз грубо разжимали плачущей пленнице рот, заглядывая ей в зубы.
Вскипев от ярости, мальчик подлетел к обидчикам. Те как раз грубо разжимали плачущей пленнице рот, заглядывая ей в зубы.
— Вы... вы что творите?! — грозно прикрикнул на них Лю Чан.
— Вы... вы что творите?! — грозно прикрикнул на них Лю Чан.
Богачи опешили. Обернувшись и заметив сурового уездного пристава, который почтительно замер за спиной мальчишки, они смекнули, что перед ними птица высокого полёта. Склонившись в глубоком поклоне, один из них заискивающе зачастил:
Богачи опешили. Обернувшись и заметив сурового уездного пристава, который почтительно замер за спиной мальчишки, они смекнули, что перед ними птица высокого полёта. Склонившись в глубоком поклоне, один из них заискивающе зачастил:
— Смилуйтесь, почтенный господин! Мы всего лишь покупаем государственных рабов-личэнь.
— Смилуйтесь, почтенный господин! Мы всего лишь покупаем государственных рабов-личэнь.
Лю Чан перевёл взгляд на несчастных. Он, конечно, знал, кто такие личэнь. Мудрый Гай-гун объяснял ему основы ханьских законов: преступников обращали в каторжников, отправляли на казённые работы или жаловали в награду заслуженным мужам. Однако в империи существовало и частное рабство, куда попадали за долги.
Лю Чан перевёл взгляд на несчастных. Он, конечно, знал, кто такие личэнь. Мудрый Гай-гун объяснял ему основы ханьских законов: преступников обращали в каторжников, отправляли на казённые работы или жаловали в награду заслуженным мужам. Однако в империи существовало и частное рабство, куда попадали за долги.
Мальчик ошеломлённо смотрел на живых людей, которых осмотривали словно безродный скот. Здесь были мужчины, женщины и совсем маленькие дети — ровесники самого Лю Чана.
Мальчик ошеломлённо смотрел на живых людей, которых осмотривали словно безродный скот. Здесь были мужчины, женщины и совсем маленькие дети — ровесники самого Лю Чана.
Увиденное больно резануло по детскому сердцу.
Увиденное больно резануло по детскому сердцу.
— У них нет своей земли, — тихо пояснил пристав, заметив, как побледнел его подопечный. Он поспешил вмешаться, опасаясь, как бы взбалмошный царевич не устроил погром. — Чтобы не умереть с голоду, им приходится продавать себя в кабалу. Но вы не тревожьтесь, гунцзы. Если они скопят достаточно монет, то со временем смогут выкупить свободу.
— У них нет своей земли, — тихо пояснил пристав, заметив, как побледнел его подопечный. Он поспешил вмешаться, опасаясь, как бы взбалмошный царевич не устроил погром. — Чтобы не умереть с голоду, им приходится продавать себя в кабалу. Но вы не тревожьтесь, гунцзы. Если они скопят достаточно монет, то со временем смогут выкупить свободу.
— А сколько нужно денег, чтобы купить им землю? — спросил Лю Чан.
— А сколько нужно денег, чтобы купить им землю? — спросил Лю Чан.
— Ну... — Пристав озадаченно почесал затылок, быстро пересчитал невольников по головам и вздохнул: — Одна му земли стоит около семидесяти монет. Чтобы наделить наделом каждого из них, потребуется не меньше четырёх тысяч... Полноте, гунцзы, таких горемык в нашем уезде пруд пруди, а уж по всей Поднебесной — и вовсе не счесть. На всех вашей милости не хватит.
— Ну... — Пристав озадаченно почесал затылок, быстро пересчитал невольников по головам и вздохнул: — Одна му земли стоит около семидесяти монет. Чтобы наделить наделом каждого из них, потребуется не меньше четырёх тысяч... Полноте, гунцзы, таких горемык в нашем уезде пруд пруди, а уж по всей Поднебесной — и вовсе не счесть. На всех вашей милости не хватит.
— То, что несчастных полно в уезде и во всей стране — это забота императора и канцлера! — звонко отрезал Лю Чан, вскинув подбородок. — Но если я увидел их беду сегодня и прошёл мимо — это уже будет моим позором!
— То, что несчастных полно в уезде и во всей стране — это забота императора и канцлера! — звонко отрезал Лю Чан, вскинув подбородок. — Но если я увидел их беду сегодня и прошёл мимо — это уже будет моим позором!
Уездный пристав так и застыл с открытым ртом. Он во все глаза уставился на малолетнего царевича, которого до этого считал просто капризным и несносным сорванцом. Неужели он ослышался? Столь благородные и глубокие слова слетели с уст этого непутёвого мальчишки?
Уездный пристав так и застыл с открытым ртом. Он во все глаза уставился на малолетнего царевича, которого до этого считал просто капризным и несносным сорванцом. Неужели он ослышался? Столь благородные и глубокие слова слетели с уст этого непутёвого мальчишки?
— Поистине, гунцзы наделён великой добродетелью! — восхищённо воскликнул пристав, прижав руки к груди.
— Поистине, гунцзы наделён великой добродетелью! — восхищённо воскликнул пристав, прижав руки к груди.
Лю Чан тут же расплылся в довольной ухмылке:
Лю Чан тут же расплылся в довольной ухмылке:
— Правда? Тоже считаешь меня благородным мужем?
— Правда? Тоже считаешь меня благородным мужем?
— Истинно так...
— Истинно так...
— Ну, раз так — одолжи мне пять тысяч монет.
— Ну, раз так — одолжи мне пять тысяч монет.
Пристав поперхнулся собственным вздохом, лицо его мгновенно вытянулось.
Пристав поперхнулся собственным вздохом, лицо его мгновенно вытянулось.
— Помилуйте, господин... Мой дом беден, откуда у простого служивого такие богатства...
— Помилуйте, господин... Мой дом беден, откуда у простого служивого такие богатства...
— Ой, да ладно тебе! Вернёмся в управу — сразу всё отдам, — отмахнулся Лю Чан, хитро прищурившись. — Или ты хочешь прослыть корыстным трусом, который ставит гроши выше великого милосердия?
— Ой, да ладно тебе! Вернёмся в управу — сразу всё отдам, — отмахнулся Лю Чан, хитро прищурившись. — Или ты хочешь прослыть корыстным трусом, который ставит гроши выше великого милосердия?
Пристав мысленно влепил себе сочную затрещину. Дёрнул же чёрт за язык хвалить этого мальчишку! Делать нечего — он сокрушённо повернулся к своим подчинённым. Стражники зашарили по карманам, вытряхивая последние крохи, кого-то даже послали занять у знакомых лавочников. Не прошло и получаса, как общими усилиями удалось наскрести четыре тысячи пятьсот медных монет.
Пристав мысленно влепил себе сочную затрещину. Дёрнул же чёрт за язык хвалить этого мальчишку! Делать нечего — он сокрушённо повернулся к своим подчинённым. Стражники зашарили по карманам, вытряхивая последние крохи, кого-то даже послали занять у знакомых лавочников. Не прошло и получаса, как общими усилиями удалось наскрести четыре тысячи пятьсот медных монет.
Несчастные бедолаги не верили собственным глазам. Когда Лю Чан лично раздал им тяжёлые связки монет и велел купить землю, чтобы честно трудиться на себя, они задрожали и разрыдались. Самый старый из них рухнул перед мальчиком на колени, неистово бьясь лбом о пыльную землю. Лю Чан лишь великодушно махнул ладошкой, вскочил на повозку и велел трогать.
Несчастные бедолаги не верили собственным глазам. Когда Лю Чан лично раздал им тяжёлые связки монет и велел купить землю, чтобы честно трудиться на себя, они задрожали и разрыдались. Самый старый из них рухнул перед мальчиком на колени, неистово бьясь лбом о пыльную землю. Лю Чан лишь великодушно махнул ладошкой, вскочил на повозку и велел трогать.
Он даже не назвал им своего имени.
Он даже не назвал им своего имени.
На обратном пути юный гунцзы так и сиял от гордости за совершённое благодеяние, в то время как пристав сидел мрачнее тучи, не проронив ни звука.
На обратном пути юный гунцзы так и сиял от гордости за совершённое благодеяние, в то время как пристав сидел мрачнее тучи, не проронив ни звука.
Едва повозка въехала во двор уездной управы, Лю Чан кубарем скатился на землю и во весь опор помчался в покои матери.
Едва повозка въехала во двор уездной управы, Лю Чан кубарем скатился на землю и во весь опор помчался в покои матери.
— Матушка! — протянул он самым ласковым голоском, переступая порог. — Давайте я вам плечи разомну... Или, может, водички принести?
— Матушка! — протянул он самым ласковым голоском, переступая порог. — Давайте я вам плечи разомну... Или, может, водички принести?
Императрица Люй оторвала взгляд от свитков и окинула сына холодным, проницательным взором.
Императрица Люй оторвала взгляд от свитков и окинула сына холодным, проницательным взором.
— Говори прямо: что натворил?
— Говори прямо: что натворил?
Лю Чан уселся перед ней на пятки, состроив самую невинную и обиженную гримасу:
Лю Чан уселся перед ней на пятки, состроив самую невинную и обиженную гримасу:
— Вовсе я ничего не натворил! Просто сегодня на рынке увидел бедняков, которых продавали в рабство. Сердце прямо кровью облилось от жалости... Вот я и занял немного денег у пристава, чтобы они выкупили себя и обзавелись землёй. Матушка, дайте мне немного монет, надо же долг служивым вернуть. А то, что у вас займу, обязательно отдам, как только получу собственный удел!
— Вовсе я ничего не натворил! Просто сегодня на рынке увидел бедняков, которых продавали в рабство. Сердце прямо кровью облилось от жалости... Вот я и занял немного денег у пристава, чтобы они выкупили себя и обзавелись землёй. Матушка, дайте мне немного монет, надо же долг служивым вернуть. А то, что у вас займу, обязательно отдам, как только получу собственный удел!
Выслушав сбивчивый рассказ сына, Люй Чжи, вопреки ожиданиям, хмуриться не стала. Она лишь безучастно спросила:
Выслушав сбивчивый рассказ сына, Люй Чжи, вопреки ожиданиям, хмуриться не стала. Она лишь безучастно спросила:
— И сколько же ты у них выудил?
— И сколько же ты у них выудил?
— Э-э... Ровно десять тысяч! — не моргнув глазом, выпалил Лю Чан.
— Э-э... Ровно десять тысяч! — не моргнув глазом, выпалил Лю Чан.

Комментарии

Загрузка...