Игорный стол уже убрали. Вдовствующая императрица пересела на кушетку у окна и, прислонившись к подлокотнику, устремила взгляд в одну точку.
Линь Юньянь проследила за её взором и увидела коралловое деревце, подаренное Сюй Цзянем.
Случайно ли государыня смотрит туда или же размышляет о самом Сюй Цзяне? Линь Юньянь не могла понять.
Заметив, что девушка вернулась, вдовствующая императрица отвела взгляд и поманила её рукой:
— Иди, посиди со мной.
Линь Юньянь послушно села на другой конец кушетки.
— У тебя на душе неспокойно? — спросила императрица и, не дожидаясь ответа, добавила: — Не отрицай, я вижу. Сегодня ты выглядишь куда более напряжённой, чем обычно.
После такого прямого вопроса Линь Юньянь уже не могла отделаться дежурными фразами. Она действительно была на взводе.
Ещё мгновение назад — бушующее пламя, а теперь — дворец Цынин, причём тот самый, каким он был для неё несколько лет назад. Перемены были столь разительны, что, даже осознав своё положение, она не могла мгновенно обрести душевный покой.
Травма ног Сюй Цзяня отличалась от того, что она помнила. А насколько изменились другие люди и события? Одно неверное движение — и всё пойдёт прахом. Ей нужно время, чтобы успокоиться, всё обдумать и разобраться в нынешней ситуации.
Сюй Цзянь когда-то говорил, что для спокойствия и уверенности нужны условия. Только когда всё находится под контролем, можно по-настоящему расслабиться и строить планы. В противном случае, если пытаться изображать невозмутимость, можно обмануть лишь простака, но в глазах проницательного человека ты будешь выглядеть как бумажный тигр.
А вдовствующая императрица, повидавшая на своём веку бесчисленное множество людей, знала Линь Юньянь слишком хорошо.
Сейчас у девушки не было времени приводить мысли в порядок, а попытка уйти от ответа только навредила бы делу. Опустив глаза, Линь Юньянь после недолгого молчания тихо произнесла:
— Когда я отдыхала в боковом покое, мне привиделся кошмар.
Императрица усмехнулась:
— Ты ведь не пятилетний ребёнок, что за сон мог тебя так напугать?
— Пожар, — ответила Линь Юньянь. — Дом охвачен огнём, повсюду густой дым, я заперта внутри и никак не могу выбраться...
Стоило ей произнести эти слова, как брови императрицы сошлись к переносице, а улыбка исчезла. Она притянула Линь Юньянь к себе и принялась поглаживать её по спине:
— Добрая девочка, это всего лишь сон, только сон.
Заметив это, матушка Ван поспешно подала знак остальным. Служанки и евнухи на цыпочках потянулись к выходу. Матушка Ван, бросив взгляд на обеих, тоже вышла, встала за занавесью и, сложив ладони, прошептала молитву.
Она тоже заметила, что за игорным столом цзюньчжу была рассеянна. И дело было не в том, что девушка не умела скрывать эмоции, а в том, что вдовствующая императрица несколько раз пристально смотрела на неё.
Матушка Ван годами прислуживала императрице и не упускала ни единого взгляда или жеста. Именно эта внимательность и осторожность помогли ей уловить суть происходящего. Сначала она подумала, что девушку расстроило какое-то пустяковое событие, но никак не ожидала, что причиной стал такой кошмар. Неудивительно, что цзюньчжу была сама не своя, неудивительно, что она мялась, отвечая на вопросы, и неудивительно, что императрица так встревожилась.
Матушка Ван хорошо помнила тот год, когда покойный император, будучи ещё принцем, отправился в храм вместе с супругой, маленьким наследником, несколькими сановниками и их жёнами, чтобы вознести молитвы. Глубокой ночью у подножия горы вспыхнуло пламя, послышались крики о помощи, и принц настоял на том, чтобы лично возглавить спасательный отряд. Однако пожар начался и в самом храме. Супруга принца, маленький наследник и мать нынешней цзюньчжу оказались заперты в главном зале. После того как принц спас сына, он бросился обратно, чтобы вызволить супругу...
Матушка Ван помнила, как горько плакала государыня, когда пришли дурные вести. Для неё та женщина была не просто дальней родственницей — она воспитывалась во дворце с восьми лет, была подругой детства принцессы и стала для государыни как родная дочь.
Позже заговор, стоявший за тем пожаром, был раскрыт, страну сотрясали потрясения, и лишь после восшествия Его Величества на престол всё постепенно утихло. Пожар на горе сочли несчастным случаем, но тех, кто остался в огне, было уже не вернуть — ведь принц увёл с собой всех стражников и монахов, способных помочь.
Супруга принца, мать цзюньчжу... Всего погибло девять человек.
Сама цзюньчжу в той трагедии не пострадала, но, должно быть, материнское сердце чувствовало беду: ещё в детстве, живя во дворце Цынин, она не раз видела во снах пожар и просыпалась в слезах, после чего императрица брала её к себе, чтобы успокоить. Из поместья графа присылали известия, что девочка и там страдает от ночных кошмаров по два-три раза в месяц. К счастью, с возрастом кошмары стали редкими, а в последние годы о них и вовсе не слышали.
Императрица осталась прежней: она до сих пор не могла слышать слов о пожаре или огне — стоило им прозвучать, как ей становилось тяжело на душе.
Подумав об этом, матушка Ван украдкой заглянула внутрь. Императрица утешала цзюньчжу точно так же, как и в прежние времена.
***
Линь Юньянь прильнула к вдовствующей императрице, слушая её бесконечное «не бойся». Столик, стоявший между ними, был отставлен в сторону, чтобы государыня могла крепче обнять бедную девочку.
Линь Юньянь понимала, что не сможет обмануть императрицу, поэтому сказала правду, но эта правда явно ввела государыню в заблуждение. Конечно, это был её способ защиты, но, видя, как сильно расстроилась императрица, Линь Юньянь почувствовала укол совести.
Она мало что помнила из детских лет, но одна из сцен, врезавшихся в память, — это именно то, как императрица утешала её после кошмаров. Государыня так же обнимала её, поглаживая по спине, пока та снова не засыпала. Если в императорском городе и был кто-то, кто искренне любил и оберегал её, так это вдовствующая императрица.
На мгновение Линь Юньянь захотела рассказать всё как есть, но рассудок властно остановил её. Как она могла описать то, что было страшнее любого кошмара? Как сказать этой пожилой женщине, что ей осталось жить всего шесть лет, и что сразу после её смерти начнутся кровавые распри? Что титул цзюньчжу, графский титул семьи Линь — всё это превратится в прах, и они с Сюй Цзянем, словно загнанные звери в сужающемся кольце, погибнут в огне, как её мать?
Она не могла этого сказать! Дел, которые ей предстояло сделать, было целая гора, но «говорить правду императрице» в этот список не входило.
— Я в порядке, — тихо сказала Линь Юньянь. — Просто сразу после пробуждения было не по себе, но сейчас всё прошло. Не волнуйтесь.
— Ох... — услышав её нежный голос, отозвалась императрица. — Я прикажу подать из императорской кухни медовый лёд с бобовой пастой. Ты с детства его любишь, как увидишь — сразу улыбаешься. А перед уходом матушка Ван даст тебе серебра, купишь в ресторане Фулу коробочку пирожных — у них самые вкусные. Девушкам полезно есть сладкое, от него и настроение лучше, и на душе легче.
Линь Юньянь невольно улыбнулась. Таков был характер императрицы. Из-за её высокого положения всё, что она дарила, казалось милостью, что порой было даже неловко. Поэтому она выражала свою заботу о младших всё более прямолинейно: давала вкусную еду или деньги на сладости. Линь Юньянь не стала отвергать добрую волю императрицы и кивнула.
Вскоре принесли медовый лёд. Слой мёда, слой сладкой бобовой пасты на мелкой ледяной крошке — любимое лакомство во дворце, спасающее от летнего зноя. Линь Юньянь не пробовала его уже много лет. Деньги, которые были у них с Сюй Цзянем, уходили на самое необходимое — еду, жильё и одежду, какие уж тут деликатесы?
Она отправила ложку в рот. Ледяная крошка в сочетании со сладким мёдом растаяла на языке, даря прохладу, которая разлилась по горлу и груди. Как же это вкусно...
Императрица была права: от сладкого жизнь становится легче. И когда она сама доживёт до лет государыни, она тоже будет есть побольше сладкого.
Закончив с угощением и послушав житейские наставления императрицы, Линь Юньянь взяла серебряный слиток, переданный матушкой Ван, и вместе с Вань Юэ покинула дворец Цынин.
На площади за воротами дворца уже ждала карета поместья графа Чэнъи. Линь Юньянь вышла из паланкина и направилась к ней. Вдруг поднялся ветер, она отвернулась и краем глаза заметила на другом конце площади группу из десятка человек. Они спешили, и по одеждам можно было понять, что это слуги и чиновники, но среди них она сразу выделила знакомый силуэт.
Это был Сюй Цзянь.
Линь Юньянь никогда раньше не видела такого Сюй Цзяня — стоящего на ногах, способного ходить. Тот Сюй Цзянь, которого она знала, был прикован к инвалидному креслу, из-за чего его тело со временем изменилось, а осанка утратила прежнюю стать. В её памяти остался момент, когда он, глядя в зеркало, сам сказал, что стал другим человеком.
Тот образ глубоко засел в её сознании, но сейчас она узнала в идущем мужчине другого Сюй Цзяня. Это не было догадкой — она была уверена, и это чувство казалось невероятно странным.
Сюй Цзянь шёл не спеша, а идущий рядом юноша в роскошных одеждах что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Линь Юньянь не сразу узнала его, зато черты лица Сюй Цзяня становились всё чётче. По сравнению с тем Сюй Цзянем, что неподвижно застыл в огне, этот был моложе, а его взгляд — куда более дерзким.
Всё закономерно. Линь Юньянь подумала, что для шестнадцати-семнадцатилетнего Сюй Цзяня хромота, безусловно, была ударом, но не таким, который лишает надежды, как полная потеря возможности ходить.
Пока она размышляла, Сюй Цзянь мельком взглянул в её сторону и тут же отвёл взгляд. По его движениям было трудно понять, заметил ли он её.
Карета была уже рядом. Вань Юэ подставила подножку и помогла ей подняться:
— Цзюньчжу, такой сильный ветер, боюсь, скоро будет гроза.
Линь Юньянь кивнула и вошла внутрь. Подножку убрали, занавески опустили. Кучер взмахнул кнутом, и лошади двинулись вперёд.
— На что ты смотришь? — Ся Цинлюэ небрежно помахал рукой перед лицом Сюй Цзяня. — Так внимательно разглядываешь, чья это карета?
Сюй Цзянь не стал отмахиваться, а лишь искоса взглянул на Ся Цинлюэ. Он слишком хорошо знал этого молодого человека. Ся Цинлюэ был племянником покойной императрицы, о семейном деле ему заботиться не приходилось, к учёбе и боевым искусствам он был равнодушен, зато обожал птиц, театры и сверчков, за что его очень любили старики-аристократы.
Ся Цинлюэ, почувствовав, что его проигнорировали, обиженно опустил руку. Пройдя пару шагов, он толкнул Сюй Цзяня локтем и приглушённо произнёс:
— Это же любимица вдовствующей императрицы, сколько ни смотри — толку не будет.
— Ты так хорошо разглядел, а ещё спрашиваешь, чья она, — усмехнулся Сюй Цзянь. — Кто нынче не чей-то любимчик?
Ся Цинлюэ, привыкший болтать не подумав, хотел было ответить: «А ты вот не чей-то любимчик», но вовремя прикусил язык. От неожиданности он закашлялся. Похлопывая себя по груди, он мысленно порадовался, что не ляпнул лишнего. Он любил шутить, но знал, что есть темы, которые нельзя превращать в шутку, особенно в разговоре с близким другом.
Верно, кто нынче не чей-то любимчик? Но после смерти старого графа у Сюй Цзяня больше не осталось никого, кто считал бы его своим «любимчиком». Казалось бы, родители живы, братья и сёстры при нём, но лучше бы он был один — так спокойнее.
— Хотя, кто знает, — Ся Цинлюэ перевёл дух и быстро нашёлся: — Парни растут, девицы выходят замуж. Любимице императрицы тоже скоро искать пару. Может, посмотришь ещё разок, вдруг поможет?
Сюй Цзянь промолчал.

Комментарии

Загрузка...