Когда шаги стихли окончательно и вокруг воцарилась тишина, Цзи Юань разом обмяк, привалившись к статуе горного бога. Пот катил с него градом.
Когда шаги стихли окончательно и вокруг воцарилась тишина, Цзи Юань разом обмяк, привалившись к статуе горного бога. Пот катил с него градом.
Он чувствовал, будто отмахал несколько этапов горного марафона на пять километров. Сейчас у него едва достало бы сил шевельнуть пальцем, и он задыхался, словно загнанная собака.
Он чувствовал, будто отмахал несколько этапов горного марафона на пять километров. Сейчас у него едва достало бы сил шевельнуть пальцем, и он задыхался, словно загнанная собака.
Чжан Шилинь и остальные сперва замерли в ошеломлении. Только что они радовались, что остались живы, но теперь их охватила паника.
Чжан Шилинь и остальные сперва замерли в ошеломлении. Только что они радовались, что остались живы, но теперь их охватила паника.
— Мастер, вы как?!— Воды...— Воды, воды, воды! Быстро воды мастеру!
— Мастер, вы как?!
— Воды...
— Воды, воды, воды! Быстро воды мастеру!
Торговцы засуетились. Кто-то схватил полотенце, кто-то — бамбуковую чашку, кто-то принялся обмахивать Цзи Юаня собственной одеждой.
Торговцы засуетились. Кто-то схватил полотенце, кто-то — бамбуковую чашку, кто-то принялся обмахивать Цзи Юаня собственной одеждой.
— Вот вода, вот! Мастер, пейте скорее!
— Вот вода, вот! Мастер, пейте скорее!
Чжан Шилинь хотел было вложить бамбуковую трубку в руку Цзи Юаня, но увидел, что тот судорожно хватает ртом воздух и не поднимает рук, а потому осторожно поднёс трубку к его губам и наклонил.
Чжан Шилинь хотел было вложить бамбуковую трубку в руку Цзи Юаня, но увидел, что тот судорожно хватает ртом воздух и не поднимает рук, а потому осторожно поднёс трубку к его губам и наклонил.
— Глуг... глюк... глюк...
— Глуг... глюк... глюк...
Сделав несколько глотков, Цзи Юань напился. Но Чжан Шилинь от волнения не заметил этого и не убирал трубку. Рот Цзи Юаня оказался прижат бамбуком, а сил пошевелить рукой не было.
Сделав несколько глотков, Цзи Юань напился. Но Чжан Шилинь от волнения не заметил этого и не убирал трубку. Рот Цзи Юаня оказался прижат бамбуком, а сил пошевелить рукой не было.
«Ты что, слепой?»
«Ты что, слепой?»
Цзи Юаню ничего не оставалось, как задержать дыхание и плотно сжать губы. Лишь когда вода потекла по подбородку, Чжан Шилинь понял, что мастер больше не хочет пить, и поспешно отдёрнул трубку.
Цзи Юаню ничего не оставалось, как задержать дыхание и плотно сжать губы. Лишь когда вода потекла по подбородку, Чжан Шилинь понял, что мастер больше не хочет пить, и поспешно отдёрнул трубку.
— Ха... Ха...Цзи Юань глубоко задышал, постепенно успокаиваясь.
— Ха... Ха...
Цзи Юань глубоко задышал, постепенно успокаиваясь.
Чжан Шилинь и остальные торговцы[1] тоже облегчённо выдохнули. И тут, будто что-то вспомнив, Чжан Шилинь прямо опустился перед Цзи Юанем на колени.
Чжан Шилинь и остальные торговцы[1] тоже облегчённо выдохнули. И тут, будто что-то вспомнив, Чжан Шилинь прямо опустился перед Цзи Юанем на колени.
Увидев это, и другие торговцы последовали его примеру.
Увидев это, и другие торговцы последовали его примеру.
— Мастер, спасибо, что спасли нас! Кланяемся вам, кланяемся! [2]— Спасибо, мастер, что уберегли нас!— Спасибо, мастер!..
— Мастер, спасибо, что спасли нас! Кланяемся вам, кланяемся! [2]
— Спасибо, мастер, что уберегли нас!
— Спасибо, мастер!..
Восемь оставшихся торговцев склонились в земном поклоне — и не притворялись.
Восемь оставшихся торговцев склонились в земном поклоне — и не притворялись.
Цзи Юань смутился. Ему, молодому парню, было неловко, когда столько взрослых людей падают перед ним ниц.
Цзи Юань смутился. Ему, молодому парню, было неловко, когда столько взрослых людей падают перед ним ниц.
— Вставайте скорее, хватит кланяться. И прошу вас, не вините меня за то, что я не сумел спасти Ван Дуна и остальных...
— Вставайте скорее, хватит кланяться. И прошу вас, не вините меня за то, что я не сумел спасти Ван Дуна и остальных...
Эти слова шли от сердца. В своей прежней жизни он не раз видел, как чрезмерная помощь порождает обиду и вражду[3]. Чем давать торговцам молча взвешивать обиды, лучше сразу прояснить, что к чему.
Эти слова шли от сердца. В своей прежней жизни он не раз видел, как чрезмерная помощь порождает обиду и вражду[3]. Чем давать торговцам молча взвешивать обиды, лучше сразу прояснить, что к чему.
И правда — торговцы, услышав его слова, замерли, переглянулись, и в воздухе повисла неловкость.
И правда — торговцы, услышав его слова, замерли, переглянулись, и в воздухе повисла неловкость.
Возможно, у них не хватало духу признаться, но это не значило, что они не думали о том же. Даже сам Чжан Шилинь в глубине души допускал: если бы мастер вмешался раньше, Ван Дун и Цзинь Шуньфу могли бы выжить.
Возможно, у них не хватало духу признаться, но это не значило, что они не думали о том же. Даже сам Чжан Шилинь в глубине души допускал: если бы мастер вмешался раньше, Ван Дун и Цзинь Шуньфу могли бы выжить.
Молчание подтверждало догадку Цзи Юаня. Он не был Хуан Лаосе[4], который творит добро себе во вред. Ему не нужны были признательность и память о добрых делах — но и превратного толкования он не хотел.
Молчание подтверждало догадку Цзи Юаня. Он не был Хуан Лаосе[4], который творит добро себе во вред. Ему не нужны были признательность и память о добрых делах — но и превратного толкования он не хотел.
«А что, если кто-то из них затаит обиду? — понеслось дальше в мыслях. — Что, если эта обида перекинется на семьи погибших? Ещё и вину с тигра на меня переложат...»
«А что, если кто-то из них затаит обиду? — понеслось дальше в мыслях. — Что, если эта обида перекинется на семьи погибших? Ещё и вину с тигра на меня переложат...»
— Дело не в том, что я не хотел спасти тех четверых раньше, — заговорил он снова. — Я просто не мог. Вы же слышали духа тигра: разве легко обратить смерть в жизнь? Когда призрак явился, я как раз был на решающем рубеже и всем телом не мог пошевелить!
— Дело не в том, что я не хотел спасти тех четверых раньше, — заговорил он снова. — Я просто не мог. Вы же слышали духа тигра: разве легко обратить смерть в жизнь? Когда призрак явился, я как раз был на решающем рубеже и всем телом не мог пошевелить!
«Сказал одну ложь — сказать вторую уже проще», — мелькнуло у него в голове, и Цзи Юань продолжил плести небылицы, подпуская в голос серьёзности:
«Сказал одну ложь — сказать вторую уже проще», — мелькнуло у него в голове, и Цзи Юань продолжил плести небылицы, подпуская в голос серьёзности:
— Чтобы спасти вас, я не поколебался потратить часть своих сил и вырваться из этого состояния. К несчастью, те четверо уже ушли. В таком теле мне повезло уберечь хотя бы вас!
— Чтобы спасти вас, я не поколебался потратить часть своих сил и вырваться из этого состояния. К несчастью, те четверо уже ушли. В таком теле мне повезло уберечь хотя бы вас!
Слова звучали более чем убедительно, особенно в сочетании с его теперешним видом. Чжан Шилиню и остальным стало стыдно.
Слова звучали более чем убедительно, особенно в сочетании с его теперешним видом. Чжан Шилиню и остальным стало стыдно.
— И вот ещё что, — Цзи Юань перевёл дух. — Запомните на будущее: встретить в глухом лесу прекрасного учёного или красавицу — это совсем не к добру.
— И вот ещё что, — Цзи Юань перевёл дух. — Запомните на будущее: встретить в глухом лесу прекрасного учёного или красавицу — это совсем не к добру.
Он говорил искренне — и чтобы предостеречь торговцев, и чтобы напомнить самому себе.
Он говорил искренне — и чтобы предостеречь торговцев, и чтобы напомнить самому себе.
— Благодарим за наставление, благодарим!— Спасибо, мастер!— Мастер, вы голодны? У нас ещё есть еда.
— Благодарим за наставление, благодарим!
— Спасибо, мастер — именно так.
— Мастер, вы голодны? У нас ещё есть еда.
— Прошу, не зовите меня «мастер», просто «господин»...
— Прошу, не зовите меня «мастер», просто «господин»...
Цзи Юаню казалось, что «мастер» звучит как название магического оружия. А обращение, которым пользовался тигриный дух Лу Шань-цзюнь, подходило куда лучше.
Цзи Юаню казалось, что «мастер» звучит как название магического оружия. А обращение, которым пользовался тигриный дух Лу Шань-цзюнь, подходило куда лучше.
Что до еды — хоть он и знал, что ослаб, аппетита не было вовсе.
Что до еды — хоть он и знал, что ослаб, аппетита не было вовсе.
В ту ночь опасность миновала, но никто из торговцев так и не сомкнул глаз. Кроме Цзи Юаня: он вымотался настолько, что поклялся себе просто полежать и немного передохнуть — а через пару секунд уже спал.
В ту ночь опасность миновала, но никто из торговцев так и не сомкнул глаз. Кроме Цзи Юаня: он вымотался настолько, что поклялся себе просто полежать и немного передохнуть — а через пару секунд уже спал.
На рассвете следующего дня трясущиеся от страха торговцы не могли усидеть на месте ни минутой дольше. Все поднялись и засобирались в путь.
На рассвете следующего дня трясущиеся от страха торговцы не могли усидеть на месте ни минутой дольше. Все поднялись и засобирались в путь.
Чжан Шилинь и остальные переложили вещи из корзин пропавших товарищей в свои мешки, а пустые корзины подложили под собственные заплечные сумки.
Чжан Шилинь и остальные переложили вещи из корзин пропавших товарищей в свои мешки, а пустые корзины подложили под собственные заплечные сумки.
— Эх... Сяо Дуна больше нет. Как же сказать дяде Вану?..— Да, а у Лао Цзиня двое детей... А теперь... эх...— А Лю Цюань и Ли Гуй даже жениться не успели, такие молодые...— Будем помогать их семьям в будущем. Чем сможем.— Да, это всё, что мы можем...
— Эх... Сяо Дуна больше нет. Как же сказать дяде Вану?..
— Да, а у Лао Цзиня двое детей... А теперь... эх...
— А Лю Цюань и Ли Гуй даже жениться не успели, такие молодые...
— Будем помогать их семьям в будущем. Чем сможем.
— Да, это всё, что мы можем...
Торговцы вздыхали. С рассветом страх отступил, и атмосфера сделалась печальной.
Торговцы вздыхали. С рассветом страх отступил, и атмосфера сделалась печальной.
Чжан Шилинь обошёл статую горного бога. Мастер всё ещё крепко спал. На нём был халат и дождевик — всё это Чжан Шилинь и остальные накинули на него ночью, когда Цзи Юань уснул.
Чжан Шилинь обошёл статую горного бога. Мастер всё ещё крепко спал. На нём был халат и дождевик — всё это Чжан Шилинь и остальные накинули на него ночью, когда Цзи Юань уснул.
«Как и подобает мастеру: мы всю ночь глаз сомкнуть боялись, даже наружу по нужде выйти не решались, а он спал себе спокойно, — подумал Чжан Шилинь. — Воистину бесстрашный человек».
«Как и подобает мастеру: мы всю ночь глаз сомкнуть боялись, даже наружу по нужде выйти не решались, а он спал себе спокойно, — подумал Чжан Шилинь. — Воистину бесстрашный человек».
— Мастер, э-э... господин Цзи, мы уходим. Какие будут указания, господин?
— Мастер, э-э... господин Цзи, мы уходим. Какие будут указания, господин?
Цзи Юань, измотанный донельзя, лишь смутно слышал, что кто-то его зовёт.
Цзи Юань, измотанный донельзя, лишь смутно слышал, что кто-то его зовёт.
— Господин, мы уходим. Не будет ли распоряжений? Господин...— Э-э... не мешайте... как же раздражает...
— Господин, мы уходим. Не будет ли распоряжений? Господин...
— Э-э... не мешайте... как же раздражает...
Во сне Цзи Юань одной рукой потёр зачесавшееся лицо, а другой махнул, точно отгоняя муху.
Во сне Цзи Юань одной рукой потёр зачесавшееся лицо, а другой махнул, точно отгоняя муху.
— Шилин, не тревожь отдых господина Цзи!— Да, Чжан Тоу, господин и так живёт здесь уже месяц! Давай спускаться с горы поскорее!— Брат Шилинь, господин уже велел идти, пошли!
— Шилин, не тревожь отдых господина Цзи!
— Да, Чжан Тоу, господин и так живёт здесь уже месяц! Давай спускаться с горы поскорее!
— Брат Шилинь, господин уже велел идти, пошли!
Чжан Шилинь сперва хотел попрощаться лично — может, даже попросить какой-нибудь защитный амулет, — но теперь не осмеливался больше беспокоить.
Чжан Шилинь сперва хотел попрощаться лично — может, даже попросить какой-нибудь защитный амулет, — но теперь не осмеливался больше беспокоить.
Поколебавшись, он достал мешочек с сухими лепёшками, паровые булочки и бамбуковую трубку, полную воды, и аккуратно сложил всё рядом со статуей горного бога.
Поколебавшись, он достал мешочек с сухими лепёшками, паровые булочки и бамбуковую трубку, полную воды, и аккуратно сложил всё рядом со статуей горного бога.
— Давайте напоследок поклонимся господину Цзи.— Да.— Верно!— Хорошо!
— Давайте напоследок поклонимся господину Цзи.
— Да.
— Верно!
— Хорошо!
Странствующие торговцы вместе с Чжан Шилинем в последний раз опустились на колени и дважды поклонились спящему Цзи Юаню.
Странствующие торговцы вместе с Чжан Шилинем в последний раз опустились на колени и дважды поклонились спящему Цзи Юаню.
— Донг, донг, донг...— Эй, что за шум...Цзи Юань перевернулся на другой бок и выругался во сне.
— Донг, донг, донг...
— Эй, что за шум...
Цзи Юань перевернулся на другой бок и выругался во сне.
— Ох, господин Цзи гневается! Скорее, скорее!— Уходим!— Эй, меня подождите.— Тш-ш, тише ты!
— Ох, господин Цзи гневается! Скорее, скорее!
— Уходим!
— Эй, меня подождите.
— Тш-ш, тише ты!
Торговцы спешно закинули мешки на спины и покинули горный храм — место, где произошло столько пугающих событий. Про себя все они решили, что этой дорогой на гору Нюкуй больше никогда в жизни не пойдут.
Торговцы спешно закинули мешки на спины и покинули горный храм — место, где произошло столько пугающих событий. Про себя все они решили, что этой дорогой на гору Нюкуй больше никогда в жизни не пойдут.
Спустя три-четыре часа после восхода солнца[5] Цзи Юань проснулся и потянулся.
Спустя три-четыре часа после восхода солнца[5] Цзи Юань проснулся и потянулся.
— У-ух... Как же я сладко спал!
— У-ух... Как же я сладко спал!
Вокруг было слишком тихо. Он протёр глаза и огляделся. Хотя зрение оставалось очень размытым, он разглядел, что уже рассвело. Но что-то было не так.
Вокруг было слишком тихо. Он протёр глаза и огляделся. Хотя зрение оставалось очень размытым, он разглядел, что уже рассвело. Но что-то было не так.
«Эй! А где все? Куда все делись?!»
«Эй! А где все? Куда все делись?!»
«Чёрт побери! [6] Чжан Шилинь, чтоб тебя громом разразило! Этот проклятый ублюдок бросил меня здесь!»
«Чёрт побери! [6] Чжан Шилинь, чтоб тебя громом разразило! Этот проклятый ублюдок бросил меня здесь!»
[1] — Эта фраза повторяется так часто, что «Чжан Шилинь и остальные торговцы» уже начинает звучать как название панк-рок-группы.[2] — В оригинале повтор: «я кланяюсь тебе, я кланяюсь тебе» — сохранено для передачи многократности действия.[3] — Буквально: «борьба с рисом растит доброту, а забивание риса камнями растит ненависть» — поговорка, означающая «доброта в меру, вражда в избытке».[4] — Хуан Яоши (Хуан Лаосе), по прозвищу «Восточное Зло» — персонаж романа «Легенда о героях-кондорах», известный своим неортодоксальным поведением и склонностью к честным, хоть и эксцентричным поступкам. Цзи Юань говорит: «Я не такой самоотверженный».[5] — Время измеряли по длине тени бамбукового шеста. Тень высотой в три раза больше самого шеста соответствует примерно трём-четырём часам после восхода.[6] — В оригинале — просто длинная череда цензурированной брани.
[1] — Эта фраза повторяется так часто, что «Чжан Шилинь и остальные торговцы» уже начинает звучать как название панк-рок-группы.
[2] — В оригинале повтор: «я кланяюсь тебе, я кланяюсь тебе» — сохранено для передачи многократности действия.
[3] — Буквально: «борьба с рисом растит доброту, а забивание риса камнями растит ненависть» — поговорка, означающая «доброта в меру, вражда в избытке».
[4] — Хуан Яоши (Хуан Лаосе), по прозвищу «Восточное Зло» — персонаж романа «Легенда о героях-кондорах», известный своим неортодоксальным поведением и склонностью к честным, хоть и эксцентричным поступкам. Цзи Юань говорит: «Я не такой самоотверженный».
[5] — Время измеряли по длине тени бамбукового шеста. Тень высотой в три раза больше самого шеста соответствует примерно трём-четырём часам после восхода.
[6] — В оригинале — просто длинная череда цензурированной брани.

Комментарии

Загрузка...