Гилберт:
— ... Что ж, мне пора отправляться. Принц Стайл, ступайте пока к сенешалю Весту.
Минул месяц с тех пор, как принцессу Прайд переселили в изолированную башню.
С тех пор она реже доставляла неприятности... точнее сказать, от ее рук больше никто не пострадал. Но сама она ничуть не изменилась. Мы с сенешалем Вестом и принцем Стайлом навещали ее каждый день. Альберт и королева Роза тоже часто приходили, с трудом выкраивая время среди бесконечных государственных забот. Но всё было напрасно.
С Артуром принц Стайл, судя по всему, и вовсе перестал видеться. Обронил лишь: «Мне стыдно показываться ему на глаза». Вероятно, он не собирался встречаться с ним до тех пор, пока Прайд не станет прежней — или хотя бы не проявит и тени раскаяния. Иногда он приходил к ней вместе со мной или сенешалем Вестом, и после каждого такого визита становился всё бледнее.
Доехав до башни в экипаже, я вошел через единственную дверь и поднялся в покои на верхнем этаже. Поклонившись, я произнес, что прибыл для беседы и занятий. Прайд лениво валялась на кровати в одной лишь ночной рубашке и, даже не приподнявшись, лишь повернула ко мне лицо.
— Скажи-и-ите, премьер-министр Гилберт... долго мне еще здесь сидеть?..
— Я, как и все остальные, с нетерпением жду того дня, когда вы сможете вернуться в королевские покои.
— Аха-ха-ха! Врете на каждом слове! И как же ловко это у вас получается!
Смеясь, Прайд неспешно села. Нисколько не смущаясь своей тонкой одежды, она повернулась ко мне и поторопила:
— Ну?
— В таком случае начнем с вопросов... Почему вы так поступили с курьером в тот день?
— Потому что было весело.
— Вы раскаиваетесь?
— А? Нет, разумеется. Я имела на это полное право.
— ... Контракт подчинения заключают вовсе не для того, чтобы забавляться с преступниками. Он дает им возможность искупить вину и вновь стать...
И сегодня — снова ничего. Сколько бы я ни говорил о том происшествии, о ее жестоком обращении с горничными и учителями, о прежних политических решениях, законах и планах на будущее... Что бы я ни спрашивал изо дня в день, к какому бы раскаянию ни пытался ее склонить, Прайд оставалась всё такой же. Обычный человек хотя бы попытался притвориться смиренным в надежде, что его отпустят. Она же, казалось, даже не желала этого. Требовала выпустить ее из башни, но при этом ни на миг не пыталась скрыть свое истинное, чудовищное лицо. Альберт и королева Роза тоже терялись в догадках. Мне же всё яснее казалось, что она лишь методично затягивает петлю на собственной шее.
Всё, что мне оставалось, — это прилагать все силы, чтобы пустая оболочка той, кого мы знали, стала хоть немного лучше как принцесса... Нет, как человек.
Высказывать свои страшные догадки вслух было бы слишком жестоко и безответственно. Я не имел права рассказывать об этом. У меня не было ни малейших доказательств, и нельзя было исключать вероятности, что я просто слишком многое себе вообразил. Но стоило бы мне заговорить — и все погрузились бы в пучину горя, начали бы, как и я, мучиться от собственного бессилия. Это я предвидел слишком ясно.
Уж лучше пусть эта боль достанется мне одному.
— Послуша-а-айте... Лучше скажите, мне можно будет пойти туда?..
Вдруг ее голос стал тягучим, липким, будто она сладострастно облизывала каждое слово. Я уточнил, куда именно. Прайд улыбнулась еще шире.
— Ну туда же. Туда.
Она намеренно продолжала говорить загадками. В голове мелькнула пугающая догадка, и я поджал губы. И тут, словно она только этого и ждала, прозвучал ответ:
— На собрание по законопроектам на следующей неделе.
Как я и думал. Прайд действительно каждый год участвовала в нем на правах первой принцессы. Но в этот раз мы намеревались обойтись без нее. Мы просто не могли позволить остальным высшим сановникам увидеть, в каком она сейчас состоянии. Некоторые из тех, кто бывал в замке, уже успели стать свидетелями ее безумия; тревоги и недоверия и без того хватало с избытком.
— Да, время уже подходит, — коротко ответил я, раскрывая книгу.
Я предложил вернуться к занятиям, и она, к моему удивлению, послушно села за стол. Я положил перед ней фолиант и попросил повторить пройденный материал. Прайд искоса, снизу вверх посмотрела на меня, стоявшего рядом.
— Знаете... с тех пор, как меня заперли в этой башне, я всё думала и думала...
Она тихо хихикала со странной, неестественной улыбкой. Прайд и прежде не раз пыталась вот так играть нашими чувствами. Ее слова сочились таким ядом, что изматывали не только королеву Розу, но даже Альберта, который до событий десятилетней давности, казалось бы, прекрасно ладил с дочерью. Раньше она уже испытывала и меня: «А может, мне обнародовать ваши прошлые преступления? Интересно, что подумает ваша дорогая дочь Стелла, когда узнает правду?». Я был готов и ответить за свои грехи, и принять заслуженное презрение. Но тогда я лишь невозмутимо отозвался: «Вопрос лишь в том, поверят ли словам нынешней принцессы Прайд». Она тут же поморщилась, словно ей стало невыносимо скучно.
— Думали... о чем именно?
Положив перо на раскрытую страницу, Прайд повернулась ко мне. И вдруг заговорила на тон выше обычного:
— Вот знаете...
Она нарочито изобразила невинность юной девушки, рассказывающей о своей заветной мечте.
— «Закон об обязательной регистрации особых способностей»... Какой же он замеча-а-ательный, правда?
Ее рот растянулся в широчайшей, хищной усмешке. Еще месяц назад я не мог бы даже представить себе подобную улыбку на ее лице. Мое тело невольно напряглось. Почему она именно сейчас вспомнила об этом указе? Услышав от нее название того отвратительного закона, я удивленно сомкнул губы. А она продолжила с нескрываемым удовольствием:
— Премьер-министр Гилберт... Ждите с нетерпением того дня, когда я стану королевой. Я непременно исполню ваше давнее желание.
Она наклонилась вперед со стула, протянула руку и кончиками пальцев медленно провела по овалу моего лица. Движение было до того сладострастным, что, закрой я глаза, наверняка решил бы, что передо мной совершенно другая женщина. Мое давнее желание?.. Тот проект, который теперь кажется мне лишь порочным безумием? Зачем ей...
— Например... Только представьте. Когда я стану королевой, я приму этот закон и свяжу контрактами подчинения всех-всех обладателей редких и выдающихся способностей. Разве не чудесно?
Что... она несет?! Даже если отбросить ее истинные намерения, от одной этой нарисованной картины становилось жутко. Связать контрактами подчинения?.. Только за то, что человеку досталась редкая способность? Неужели она собирается поработить совершенно невинных подданных так же, как когда-то Вала? Я чувствовал, как мои глаза в ужасе расширяются. Дыхание перехватило. Прайд снова издала тот странный, ломаный смешок:
— Аха! Чудесно, правда? Тогда моя власть станет поистине незыблемой. Ведь никто-никто больше не посмеет мне перечить. Посмотрим... Вы, премьер-министр Гилберт, Стайл, Артур, дядя Вест, Кемет, командор Родерик...
— Вы... это серьезно?!
Я невольно подался вперед; мой голос едва не сорвался на хрип. Да, я прекрасно понимал: она намеренно подбирает слова, способные ударить побольнее. Именно этого она и добивалась. Но... почему из всего кошмара, что только можно вообразить, ей пришла в голову именно эта страшная идея?
Если Прайд взойдет на престол, оставаясь в нынешнем состоянии, даже этот леденящий душу кошмар нельзя будет назвать несбыточным. Настолько абсолютна власть королевы в нашей стране. Но с принятием подобного закона государство не просто пошатнется — оно рухнет.
— Да, совершенно серьезно. Ой... ошиблась. Мы же говорим «например», верно?
В ее улыбке читалось одно лишь пугающее наслаждение. Наверняка, взойдя на престол, она и впрямь намеревалась осуществить задуманное. Какое же ужасающее будущее предвидела Прайд... та, прежняя? Насколько чудовищным оно было, если она искренне желала собственной гибели? Какое немыслимое зло открылось ей тогда...
«Ты с упоением причиняешь боль тем, кто слабее тебя!.. Снова и снова... снова и снова!..»
«Я видела это предвидение столько раз!..»
В памяти внезапно всплыл разговор годичной давности, состоявшийся после расторжения помолвки с принцем Леоном. Королева Роза рассказывала: когда-то ей открылось будущее ее дочери. Будущее, в котором Прайд вновь и вновь мучила беззащитных.
— Поэтому, если меня туда не пустят, передайте им всё за меня. Расскажите, какое прекрасное-прекрасное будущее я мечтаю построить, когда стану вашей королевой... И матушке тоже передайте. Непременно.
Она продолжала щебетать, совершенно не обращая внимания на мое оцепенение. Словно моя реакция ее разочаровала, она грациозно поднялась со стула и теперь уже всей ладонью провела по моей щеке. Неужели то проклятое будущее так и не изменилось?
— Принцесса Прайд... Почему вы с таким упорством стремитесь разрушить собственное положение? Вы вообще отдаете себе отчет в том, что творите?
Рука на моей щеке дрогнула и замерла. Я взглянул в ее лицо: улыбка никуда не делась, но черты неестественно заледенели. Еще можно было бы понять, если бы она таила подобные мысли глубоко в сердце. Но произносить их вслух, да еще и призывать меня передать всё королеве Розе и остальным... Это противоречило любой логике. Невозможно добиться успеха, в открытую выбалтывая врагу свои замыслы. Мне снова показалось: все ее силы направлены лишь на то, чтобы сровнять с землей свое собственное будущее.
Действовала ли она сознательно? Один лишь ответ на этот вопрос позволил бы понять, есть ли хоть призрачный шанс, что внутри этого монстра еще живет та, кого мы любили. Если она прекрасно осознает свои действия, значит, прежней Прайд действительно больше нет. А у нынешней есть некий зловещий замысел, постичь который не в силах даже я. Но если всё это происходит бессознательно, тогда, быть может, та, прежняя душа...
Я осторожно отвел ее руку и ждал, глядя на нее сверху вниз. Какое-то время она стояла неподвижно. А затем с ее губ сорвался тихий смешок... который тут же взорвался безумным хохотом.
— Аха-ха-ха-ха! Чего и следовало ожидать от премьер-министра Гилберта! Великолепно! Аха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!
Снова разнесся этот режущий слух смех. Она держалась за живот, словно ребенок, чья жестокая шалость удалась, и смеялась, а ее лицо исказилось в дьявольской гримасе. Я молча смотрел на нее, ожидая продолжения.
— Выходит...
Посмеявшись еще немного, она резко, как по щелчку, оборвала хохот и повернулась ко мне с натянутой улыбкой.
— Наполовину верно, а наполовину — мимо. Я ведь не только свое положение хочу разрушить.
С пугающей легкостью признав, что действует абсолютно осознанно, Прайд окинула взглядом комнату. Протянула руку к вазе с цветами и резким движением смахнула ее на пол. Раздался звонкий треск разбитой керамики; во все стороны брызнули осколки. Я слышал, что сразу после своего «пробуждения» она замахнулась тяжелым кувшином на Тиару. Теперь ваза? Неужели она думает, что таким дешевым трюком сможет меня запугать?.. Но тут...
— Нельзя, госпожа Прайд! Не трогайте!..
— Не подходите.
Она ледяным тоном оборвала меня и впилась острым, прищуренным взглядом. В ее руке был зажат подобранный с пола острый осколок.
— Сделаете хоть шаг — и я перережу себе горло.
Прайд говорила так, будто взяла в заложницы саму себя. На ее губах играла до неправдоподобия жуткая ухмылка. Она отступила на несколько шагов. Еще секунду назад я мог дотянуться до нее рукой — теперь же она медленно пятилась к противоположному краю комнаты.
— Знаете, я очень, очень много думала... Как добиться того... чтобы мне...
Ее последние слова прозвучали едва слышно, будто она бормотала их самой себе. Я не смог разобрать фразу до конца. Но меня гораздо сильнее заботило другое: как заставить ее выбросить опасный осколок, не спровоцировав на непоправимое.
— Премьер-министр Гилберт... Вы помните, что сказали мне тогда?
Она почти мурлыкала эти слова, словно предвкушая сладкую месть. Я судорожно пытался вспомнить, какой именно разговор она имеет в виду, а Прайд с нескрываемым удовольствием наблюдала за моим замешательством.
— Мне было так приятно... Правда! Тогда я искренне раскаялась. И командор говорил мне то же самое. Поэтому ваши слова навсегда остались в моем сердце... Ах да! Хотела бы я и командору Родерику это показать! Аха-ха-ха! Какая жалость, что его здесь нет.
Она щебетала весело и беззаботно, играя острым краем осколка. В голове мелькнула мысль: нельзя ли воспользоваться моментом и просто лишить ее сознания? Но ее правая рука с зажатым керамическим лезвием уже медленно потянулась к левому предплечью. Одного этого движения хватило, чтобы мое сердце пропустило удар. А она всё не замолкала.
— Вы ведь сами сказали, что я вам дорога?
С радостным, словно окрыленным голосом она без малейших колебаний полоснула осколком по собственной левой руке.
— Прекратите!
Одновременно с моим отчаянным криком из тонкой руки брызнула кровь. Услышав шум, дежурные рыцари ворвались в комнату. Я бросился к Прайд, но она ледяным тоном бросила: «Не подходите» — и на этот раз плотно прижала окровавленный осколок прямо к сонной артерии.
— Аха!.. И правда больно. Смотрите же. Сколько крови.
— Нужно... срочно остановить кровь! Прайд, умоляю, бросьте осколок!
Она чуть морщилась от боли, но ее улыбка становилась лишь шире и безумнее. Мельком взглянув на рану, она вновь принялась пристально разглядывать мое лицо — вместо руки, с которой уже капала кровь.
— А-а-ах... Какое у вас сейчас чудесное лицо. Премьер-министр Гилберт... Смотрите на меня. Смотрите внимательно.
Она перевела острие к открытой ключице и начала медленно резать собственную кожу, словно выводя на ней линию. У меня перехватило дыхание; я чувствовал, как вся кровь отливает от моего лица. Кончики пальцев дрожали и немели от могильного холода. По лбу катился ледяной пот. «Госпожа Прайд...» — выдохнул я, уже всё прекрасно понимая.
До нее больше не достучаться словами. Почему она так страшно изменилась? Что случилось с той нежной девочкой, которую мы все знали? Неужели все эти десять лет в ее теле и впрямь пребывало некое божество, которое теперь покинуло ее?
Кровь медленно пропитывала тонкую ткань ночной рубашки. Но она и не думала останавливаться. Она морщилась от боли, ее лоб покрылся испариной — и всё же она с садистской радостью продолжала резать себя. Как только кто-то из нас делал хоть полшага вперед, она немедленно прижимала керамическое лезвие к шее. Даже если она не собиралась кончать с собой, нынешняя обезумевшая Прайд вполне могла в порыве эмоций случайно вспороть себе сонную артерию. Оставив кровоточащую рану на груди, она на секунду задумалась, куда бы ударить теперь... и нацелилась на бедро.
Больше я этого выносить не мог. Пронзительный свист рассек спертый воздух комнаты.
Я заложил пальцы в рот и свистнул на одном дыхании, как делал когда-то в трущобах. Прайд удивленно округлила глаза, а поняв, что звук издал я, посмотрела на меня с ледяным презрением — словно ей испортили всё удовольствие.
— Старшая сестра! Что на этот раз...
Появившийся прямо посреди комнаты с помощью телепортации принц Стайл начал было сердито отчитывать ее, но, увидев залитую кровью Прайд, в ужасе распахнул глаза и застыл как вкопанный.
— Отберите у нее...
Я не успел даже договорить фразу, как он уже телепортировался вплотную к ней и выбил окровавленный осколок из ее руки. Она повернулась к нему с издевательской улыбкой — и в следующее мгновение они оба исчезли. Из другого конца комнаты раздался глухой удар об матрас и гневный крик:
— Что вы творите?!
Я обернулся. Стайл повалил Прайд на кровать и намертво прижал обе ее руки к постели, не позволяя нанести себе новые увечья.
— Гилберт! Быстро останови кровь! Рыцари, немедленно зовите лекаря и того, кто владеет исцеляющей способностью!
Я бросился к кровати. На миг я испугался, что в панике принц телепортирует ее прямо в лазарет, но, к счастью, Стайл удержался от этого порыва. Выпускать сейчас залитую кровью и безумную Прайд за пределы башни было слишком опасно. Подбежав, я схватил чистую ткань, с силой прижал ее к зияющей ране на левом предплечье и туго перебинтовал.
— Отпустите меня.
Она извивалась и пыталась сопротивляться, но против физической силы юноши оказалась бессильна: лишь вздрагивала и зло дергала плечами. Остановив кровотечение на руке, я прижал новый кусок ткани к глубокому порезу на ключице. Прайд вновь расхохоталась.
— Аха-ха-ха-ха!
Она переводила взгляд с меня на Стайла, и ее лицо буквально светилось от садистского упоения.
— Что здесь смешного?! — сорвался на крик Стайл.
Уголки ее губ поползли еще выше.
— Посмотри... на мою правую руку. Она вся в крови.
Она произнесла это с таким блаженством, словно сообщала самую радостную новость. Мы со Стайлом одновременно перевели взгляд. Ее правая ладонь, с силой сжимавшая голый острый осколок керамики, действительно была искромсана в мясо и залита кровью. На тонких пальцах зияли глубокие порезы. На это было страшно смотреть.
— Гилберт!
Я велел Стайлу прижать повязку на груди вместо меня, а сам бросился обрабатывать ее правую кисть. Но едва я начал останавливать хлещущую кровь, как услышал его дрогнувший голос:
— Старшая... сестра?..!
Что еще случилось? Я резко обернулся. Правой рукой принц прижимал ткань к груди Прайд, а левой намертво удерживал ее изувеченную правую кисть. Но Прайд тихо, почти змеиным движением, потянулась к нему своей освободившейся левой рукой.
Даже сквозь тугую повязку продолжала проступать кровь; алые капли окрасили ее пальцы до самых кончиков. И этой окровавленной ладонью она мягко, почти невесомо погладила Стайла по щеке. В этом движении не было ни капли угрозы — лишь пугающее подобие прежней сестринской нежности. Она прикоснулась к нему, оставив на бледной коже принца влажный багровый след.
С упоенной улыбкой, не сводя с него сияющих глаз, она пропела:
— Ты стал таким сильным...
Тихий смешок, затем снова смех — и всё тот же ласковый, родной голос. Не прекращая зажимать ее кровоточащие раны, я снизу вверх посмотрел на принца. Его широко распахнутые глаза лихорадочно задрожали, щеку свело судорогой; лицо исказилось от невыносимой душевной муки.
— Я ведь говорила тебе? Что однажды ты станешь сильнее меня... Ты ведь мальчик, Стайл.
Если бы я мог закрыть глаза и не видеть ее жестокой, дьявольской усмешки, а только слушать — ее голос показался бы мне воплощением безграничной нежности. Каждое слово было подобно ласке.
Руки, которыми Стайл прижимал Прайд к постели, забила крупная дрожь. Ее лицо сияло от абсолютного, нездорового восторга, а его черты всё сильнее перекашивала мука. Он до скрежета стиснул зубы, давясь невысказанными словами... и подступающими слезами.
— Запомни это, хорошо?.. Одной лишь силой мне с тобой уже никогда не справиться.
В этих ласковых, полных гордости словах словно на мгновение ожила та, кого мы все так отчаянно любили. Ее лицо было изуродовано садистским наслаждением, но сами слова принадлежали ей. Стайл резко отвернул голову, пытаясь сбросить с себя окровавленную ладонь Прайд. Он так сильно стискивал зубы, что у него задрожал подбородок. Но она, словно змея, вновь потянулась за ним, следуя за поворотом его лица. Мягко провела грязными пальцами по щеке, размазывая по коже оставленный ранее красный след.
— Ну же, не смей отворачиваться... Посмотри на меня.
И снова этот безупречно нежный голос.
— Прекрати, — хрипло, сорвавшимся шепотом выдавил Стайл.
Но она продолжала ласково звать: «Стайл... Стайл...». И ее радостная улыбка... не имела ни малейшего отношения к доброте. Это была издевка в чистом виде.
Закончив перевязку, я перехватил ее изрезанную правую руку, освобождая принца. И в ту же секунду своей освободившейся левой рукой Стайл наотмашь отбил окровавленную ладонь сестры. Раздался резкий шлепок.
— Прекрати!
И затем добавил:
— Не смей больше осквернять образ моей старшей сестры!
Его отчаянный рев заполнил всю комнату. Прайд округлила глаза, натурально изобразив крайнее удивление. На долю секунды жуткая ухмылка исчезла с ее губ. Но стоило ей заглянуть в лицо склонившегося над ней Стайла, его тяжело вздымающуюся грудь и дрожащие плечи, — и она снова просияла от больного удовольствия.
— Что за глупости ты говоришь? Я — это я.
— Нет. Ты не Прайд.
— Как это жестоко... Неужели ты уже успел забыть меня?
— Никогда. Я не забуду ее до конца своей жизни.
— Тогда кто же я, по-твоему?
— Замолчи. Не смей больше произносить ни слова этим ртом, который лишь похож на ее рот.
На притворно-ласковый лепет Прайд принц отвечал холодным, почти мертвым голосом. В этом напускном ледяном спокойствии сквозила такая мука, что было физически больно слушать. Стайл намертво удерживал ее левую руку и прижимал кровоточащую рану на груди; его голова была опущена, и я больше не мог видеть его лица. Но Прайд неотрывно смотрела на брата, ее улыбка становилась всё шире и торжествующе — и представить, какое сейчас выражение лица у несчастного Стайла, было слишком легко.
Пока лекарь бежал вверх по лестнице башни, Стайл методично и ледяным тоном отвергал каждое ее слово. Теперь он даже не пытался скрывать своего абсолютного, непреодолимого отторжения. Врач наконец ворвался в комнату, запыхавшись, и вместе с рыцарем, владеющим исцеляющей способностью, немедленно приступил к лечению. Как только это произошло, Стайл молча передал вырывающуюся Прайд мне на руки и, не проронив ни слова, телепортировался, чтобы доложить о случившемся королеве Розе и остальным.
— Обязательно приходи еще... Стайл.
На этот издевательски-смеющийся голос он так и не отозвался. Он просто растворился в воздухе посреди комнаты. Но за секунду до своего исчезновения, передавая удержание Прайд рыцарям, принц вскинул голову. Выражение его лица было таким, словно кто-то прямо сейчас раздавливал его сердце голыми руками.
— Пока-пока-а-а.
Прайд проводила пустое место взглядом, и кривая улыбка всё еще уродовала ее красивые губы. Рыцари жестко фиксировали ее на кровати, лекарь суетился вокруг ран, но сопротивляться она перестала.
Я тихо позвал: «Принцесса Прайд». Она вновь осклабилась так чудовищно, что в этой звериной ухмылке невозможно было узнать человеческую женщину... Это было уже за гранью.
— ... Вам весело?
— Да, невероятно весело.
Ответив с безмятежной улыбкой, она продолжила тихо и безумно хихикать. Она распласталась на спине, а ее длинные пунцовые волосы разметались по белоснежным простыням, пропитанным пятнами ее собственной крови.
Она упивалась происходящим. И дело было вовсе не в мазохизме или тяге к саморазрушению. Мучить нас, причинять нам невыносимую душевную боль... вот что по-настоящему приносило ей наивысшее наслаждение.
— Премьер-министр Гилберт... Подойдите ко мне поближе. Покажите мне свое лицо.
Изящный, упоенный властью голос манил меня к кровати. Тем временем лечение завершилось; благодаря магии порезы на ключице и изувеченной ладони быстро затянулись. На предплечье всё еще оставался глубокий след, и лекарь заново накладывал на него чистую повязку. Я сухо велел дежурному рыцарю и горничной убрать с пола осколки разбитой керамики, а сам начал медленно приближаться к постели, шаг за шагом. И с каждым моим шагом улыбка Прайд растягивалась всё шире и шире.
По моему едва заметному знаку лекарь поспешно отступил. Рыцари тоже медленно разжали хватку, отпустили Прайд и один за другим отошли к стенам.
Но даже оказавшись на свободе, она и не подумала вставать. Она продолжала расслабленно лежать, утопая в пуховых подушках, и, довольно улыбаясь, склонила ко мне лицо. Когда я подошел вплотную, она приподняла голову. Молча, словно предлагая поцеловать ей пальцы, протянула мне свою окровавленную руку и одарила меня еще одной лучезарной улыбкой.
Во время лечения кровь отчасти смыли, но бордовые разводы на коже и ночной рубашке всё равно остались. А под аккуратными, ухоженными ногтями принцессы намертво запеклись черные сгустки ее собственной крови.
— Послушайте... А что вы будете делать, если я скажу вам, что отныне собираюсь повторять этот спектакль каждый божий день?
Она откровенно испытывала меня на прочность. Стоило мне только вообразить, как Прайд изо дня в день методично кромсает собственную плоть, вновь и вновь заливая эти простыни кровью, — и мою грудь сдавило стальными тисками. Чтобы она не заметила моей боли, я лишь крепко стиснул челюсти. Но даже это едва уловимое движение желваков не укрылось от ее садистского взора: она удовлетворенно усмехнулась. И прежде, чем я успел открыть рот, безапелляционно заявила:
— А я буду.
— Найти, чем порезать себя, можно всегда и везде. Да и что в этом такого страшного? У нас во Фризии столько искусных лекарей с особыми способностями. Так что, сколько бы ран я себе ни нанесла, вы всё равно...
— Прошу вас... прекратите!
Было физически невыносимо смотреть в ее улыбающееся лицо. Я изо всех сил пытался сохранять хладнокровие, но слова застревали в пересохшем горле, а голос предательски дрожал. Мои опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки с такой силой, что ногти проткнули кожу на ладонях. Я судорожно задержал дыхание, чувствуя, что вот-вот задохнусь от отчаяния. Чем яснее мои истинные чувства отражались на моем лице, чем сильнее я поддавался этому горю, тем больше больного экстаза это ей приносило. И ведь я прекрасно всё это понимал.
Прайд без малейших колебаний калечила собственное тело. Она намеренно, целеустремленно вызывала в нас страх и отвращение, словно всеми силами старалась нажить себе непримиримых врагов... и получала от этого процесса неистовое удовольствие. Глядя на эту женщину, в душе которой всё так чудовищно и уродливо переплелось, я с невыносимой болью осознавал, насколько безвозвратно ушла от нас та девочка, которую мы все любили.
— Но... неужели вы не чувствуете боли?..
— О, чувствую. Просто каждый раз, когда я вспоминаю о том, насколько я вам всем дорога, я понимаю: эта игра стоит свеч... Ведь, глядя на это, вам во сто крат больнее, чем мне.
«Спасибо», — прошептала она и, не переставая улыбаться той самой блаженной, совершенно лишенной сочувствия улыбкой, ласково погладила меня по волосам. Она прекрасно понимала, что мы сходим с ума от тревоги за нее. И именно поэтому с такой жестокостью обращала лезвие против самой себя.
«Вы станете для нас очень дорогим... самым дорогим человеком на свете».
Я с содроганием вспомнил свои собственные слова, сказанные ей во время Оборонительной войны.
Нет. Боги свидетели, я совсем не этого добивался, когда произносил их! Я лишь хотел, чтобы она научилась беречь себя. Ведь тогда она раз за разом безрассудно бросалась в самое пекло, подставляясь под удары и подвергая свою жизнь смертельной опасности, лишь бы спасти каждого солдата, до которого могла дотянуться... И поэтому я так отчаянно просил ее подумать в первую очередь о собственной безопасности.
«Прошу вас, принцесса, поймите хотя бы одно: каждый раз, когда вы подвергаете свою жизнь опасности, в этом мире непременно найдется тот, кому это причинит невыносимую боль».
И вот этот мой горький урок она усвоила и использовала с прямо противоположной, извращенной целью. Теперь мне оставалось лишь кровавыми слезами сожалеть о том, что тогда мои слова вообще достигли ее сердца. Именно потому, что она прекрасно всё поняла, нынешняя обезумевшая Прайд и вытворяла все эти зверства. Она кромсала собственное тело на куски исключительно ради того, чтобы пытать нас, тех, кто за нее тревожился. И она с блеском добилась желаемого: Стайл не смог скрыть своего глубочайшего потрясения... а меня насквозь пронзала живая, кровоточащая боль.
У меня больше не было слов для этой новой Прайд. Дам волю слезам и чувствам — она лишь радостно захлопает в ладоши. Начну порицать ее безумный поступок, попытаюсь убеждать и взывать к разуму — это лишь распалит ее больной азарт. Кто будет страдать, если она изувечит себя? О, она прекрасно знала ответ. Она вовсе не считала себя никчемной или брошенной. Не думала, что до нее никому нет дела. Наоборот, она направляла лезвие на себя, словно вонзала иглы в куклу вуду, — и каждым порезом наносила сокрушительный удар по нашим душам. Причинять нам неудобства... нет, изощренно пытать нас — вот что стало для нее единственным смыслом, наркотиком, наслаждение от которого перевешивало любую физическую боль и всё остальное в этом мире.
Если оставить всё как есть, она действительно начнет резать себя каждый день. Вновь и вновь, как бы быстро ее ни исцеляли магией. Однажды лекари просто не успеют, или на ее теле останется уродливый шрам, который уже невозможно будет свести. Тогда непоправимо пострадает ее репутация не только как наследницы престола, но и как будущей невесты и просто женщины... Ах... да. Кому какое дело? Ведь она искренне, всей своей черной душой жаждет собственного краха.
Что бы я сейчас ни произнес, любое мое слово обернется для нее лишь поводом для садистской радости. Отныне она будет хвататься за осколки или ножи всякий раз, стоит кому-то из нас переступить порог ее комнаты. Да... теперь это состояние уже ничем... Ничем не отличается от полного, необратимого помешательства.
Так больше продолжаться не может. Прайд больше не испытывает ни малейшего инстинкта самосохранения, ни грамма страха перед болью. Напротив, она калечит себя с безумным восторгом. У нас осталось лишь одно-единственное, радикальное средство.
Даже если я промолчу, лекарь и сенешаль Вест наверняка придут к точно такому же выводу. Ситуация уже давно перешагнула ту черту, когда человека можно исправить воспитанием, угрозами или наставлениями. Чтобы защитить ее от самой себя, чтобы не позволить ей отнять чужие жизни... и свою собственную... Нам остается лишь заковать ее, полностью лишив свободы движений.
Если бы она направляла клинок на других, мы могли бы просто никого к ней не подпускать. Но заставить человека жить, не имея возможности прикоснуться к самому себе... За таким невозможно уследить круглые сутки.
Заковать принцессу Прайд в цепи или ремни. Мой рассудок в панике отторгал саму мысль о том, что иного способа спасти ее больше не существует, и метался в отчаянных поисках хоть какого-то другого выхода. Боги, ведь она спасла меня и мою Марию! Ее так искренне любили, в ней так отчаянно нуждались тысячи людей! Почему?! Почему она так чудовищно переродилась и теперь, словно дикий зверь, должна подвергнуться такому жестокому обращению?! Я всё прекрасно понимал головой, но мое сердце отказывалось это принимать. Я отчаянно цеплялся за призрачную надежду найти этому иное объяснение, найти любой способ не допустить подобного унижения.
Воздух колючим комом застрял в горле, мой подбородок предательски задрожал. Раскинувшаяся на кровати Прайд всё больше и больше казалась мне лишь жалкой, сломанной куклой-марионеткой.
Единственное, чего она сейчас по-настоящему желает, — это собственная погибель. И раз уж я, наконец, осознал это... не должен ли я прямо здесь и сейчас, собственными руками, исполнить ее волю и перерезать эти нити, оборвав ее жизнь? На мгновение эта кощунственная, страшная мысль тоже пронеслась в моем воспаленном мозгу.
— ... Как же это прекрасно.
Взгляд Прайд вдруг снова вспыхнул садистским восторгом. Рука, ласково перебиравшая мои волосы, медленно потянулась к моему лицу... Ее грязные пальцы коснулись уголков моих глаз. Слез, которые я больше не находил в себе сил сдерживать.
Одна из этих горячих капель сорвалась с ее пальцев и упала ей прямо на щеку. Прайд удивленно моргнула, небрежно растерла мою слезу по своей коже и тихо, искренне и весело рассмеялась. Ее беззаботная, по-детски невинная улыбка казалась мне сейчас самой беспощадной и жестокой вещью в этом проклятом мире. Меня с головой накрыло черной, удушающей волной абсолютного горя от окончательного понимания: она действительно ушла в ту беспросветную бездну, куда мне за ней уже никогда не добраться.
— Принцесса Прайд... Наши слова больше не достигают вашего сердца, не так ли?..
От прежней девочки не осталось даже бледной тени. В ней выжило лишь маниакальное стремление уничтожить себя, чтобы остановить собственное безумие; всё остальное в ее душе было извращено и искажено. Ее больше не трогали ни добрые, ни ненавидящие взгляды других людей. Ее собственный рассудок больше не мог защитить даже ее саму... Без нашей грубой физической силы она больше не продержится и дня.
Стайл уже телепортировался к королеве с докладом. А это значит, что в следующий раз, когда я приду в эту башню, мы, скорее всего, сможем поговорить лишь так — пока она будет намертво привязана к этой самой кровати.
— Я прекрасно понимаю: сколько бы такой ничтожный грешник, как я, ни взывал сейчас к вашему разуму... мне больше не коснуться даже поверхности вашего заледеневшего сердца.
Слезы продолжали беззвучно капать на ее одеяло. Мое горло саднило от рыданий, голос охрип до такой степени, что казалось, будто эти слова произношу вовсе не я. А какой-то глубокий, разбитый горем старик.
— И всё же... кое-что на прощание я вам скажу.
Прайд с радостной усмешкой потянулась, чтобы снова размазать мои слезы по лицу, но на этот раз я перехватил ее запястье. И теперь уже я сам, сквозь слезы, улыбнулся той, кто превратился в совершенно чудовищное, инородное существо. Я сильно зажмурился — и скопившиеся в глазах слезы, лишившись преграды, хлынули сплошным потоком. Несколько крупных капель упали прямо на ее перепачканные кровью губы. Я аккуратно вытер их большим пальцем.
— Я... был бесконечно счастлив встретить вас. Что бы ни случилось с нами дальше. Сколько бы столетий и тысячелетий ни прошло... до самого последнего моего вздоха эта истина останется неизменной.
На ее перекошенном лице впервые промелькнуло хоть что-то помимо безумного, садистского наслаждения. Глубокое удивление... и почти детское недоумение. Ее рука безвольно обмякла в моей хватке. Фиолетовые глаза растерянно опустились к губам, с которых я только что бережно стер свои слезы.
— Я благодарю вас от всего сердца за всё, что вы для нас сделали. Вы уже оставили этому миру более чем достаточно... Прошу вас, теперь просто закройте глаза и отдохните.
Скоро исполнится ровно пять лет с того невероятного дня, как юная принцесса Прайд спасла меня, приговоренного к смерти тяжкого преступника.
Эти годы пролетели как одно светлое мгновение. Не будь в моей судьбе Прайд, вся моя никчемная жизнь завершилась бы в безысходном, черном отчаянии. Пожалуй, за эти десять лет своего правления... эта девочка оставила всем нам духовное богатство, которого с лихвой хватит на целую жизнь.
Вытерев ее губы, я осторожно, как величайшую драгоценность, погладил пунцовые пряди ее волос. Блестящие локоны мягко качнулись; несколько шелковистых волосков обвили мои пальцы. Она так искренне и горячо любила столь многих людей в этом королевстве — и именно поэтому была так неистово любима в ответ. Так пусть же до самого ее трагического конца в этом мире останется как можно больше людей, которые продолжат любить ее. И ради этой великой цели я не имею права растратить впустую ни единой крупицы из того светлого наследия, что она нам оставила.
Я низко поклонился и отступил от кровати. Прайд с любопытством приподнялась на локтях. Не оборачиваясь, я сухим, надломленным голосом приказал рыцарям немедленно связать ее. Когда они навалились на нее и грубо скрутили руки, она снова заливисто, счастливо засмеялась. Я стоял к ней спиной и так и не нашел в себе сил обернуться.
— Ведь теперь вы безвозвратно потеряли... даже ту маленькую девочку, которой были десять лет назад.
Тогда, в далеком детстве, будучи капризным и эгоистичным тираном, она хотя бы отчаянно тянулась к Альберту, своему отцу. Она любила хотя бы саму себя и берегла свою жизнь. Теперь, на фоне этого леденящего кровь чудовища, даже та жестокая Прайд десятилетней давности казалась мне бесконечно дорогой. Изувечить себя до полусмерти и при этом радостно, искренне улыбаться... В этом мире нет зрелища печальнее и страшнее.
Эта девушка своими руками вытащила меня из самой глубокой, беспросветной тьмы. А я мог отплатить ей за спасение лишь тем, что приказал заковать ее в цепи. Я никогда не смогу простить себе подобной беспомощности.
Собрав с пола рассыпанные книги и письменные принадлежности, я на негнущихся ногах направился к тяжелой дубовой двери. Стоило мне теперь лишь бросить взгляд на Прайд, как слезы начинали катиться по щекам без всякой остановки. Нынешняя Прайд... окончательно лишилась рассудка. Если мы не вмешаемся, очень скоро даже обычное человеческое существование станет для нее абсолютно непосильным. Я был почти уверен, что к тому моменту, как я вернусь в зал заседаний дворца, королева и высшие сановники уже примут тот самый неизбежный указ. И другого, куда более жестокого и окончательного решения нам всем тоже долго ждать не придется.
— До скорой встречи, мой дорогой премьер-министр Гилберт.
— ... Спокойной вам ночи, принцесса Прайд.
Пройдут столетия — и от ее яркой жизни останутся лишь сухие буквы на пожелтевших страницах официальной истории. О ее невероятных свершениях, подвигах и безграничном милосердии я мог бы вдохновенно рассказывать дни и ночи напролет. А в сухих академических трудах всё ее существование скупо уместится от силы в пару строк.
Ведь для истории она даже не королева. Всего лишь трагически погибшая наследница, пробывшая в этом статусе какие-то ничтожные десять лет.
А значит, хотя бы эти священные десять лет я обязан сохранить для потомков живыми. Всё то великое, что было оставлено ею за это время, не было ни массовой иллюзией, ни бессмыслицей. В нашей Фризии действительно, во плоти и крови, жила бесконечно добрая принцесса Прайд, которая не жалея себя, до последней капли пота трудилась ради счастья своих подданных и процветания королевства. Я клянусь, что прочно, намертво впишу эту истину в историю. И пусть даже ее не сохранят официальные летописи — я сам, из уст в уста, буду передавать ее дальше. Это будет рассказ о первой принцессе, прекрасной, боготворимой всеми, чье время на этой земле оказалось таким чудовищно коротким: всего десять лет.
Свидетельства ее яркой жизни. Живая память о том, как сильно ее любили. Непреложная истина о том, как горячо и преданно она любила всех нас. Всё ее колоссальное наследие. Пусть пройдут тысячи, десятки тысяч лет — но пока в моей груди бьется сердце, я буду ревностно хранить эту память и рассказывать о ней миру. Именно это и станет моим последним, величайшим подношением ей: клятвой от человека, которому она когда-то милостиво даровала возможность жить и служить ей премьер-министром.
— ... Спасибо вам... за всё...
Я медленно закрыл за собой тяжелую дверь башни. Я прекрасно понимал, что даже если я буду кричать эти слова нынешнему монстру, это вовсе не значит, что они дойдут до той прежней, настоящей Прайд. И всё же, всё, что я отчаянно хотел сказать ей напоследок — это слова бесконечной благодарности.
Я судорожно вытирал мокрое от слез лицо ладонью и трясущимися пальцами, с трудом спускаясь по крутым ступеням винтовой лестницы, и пытался выровнять сбившееся дыхание. Я тупо посмотрел на свою влажную руку: на моей бледной коже проступила въевшаяся, липкая краснота ее крови.
О боги, если бы я только мог поменяться с ней местами, я бы не раздумывая сделал это прямо сейчас. Пусть лучше мне самому достанутся любые, самые изощренные пытки. Если бы такой магический обмен был возможен, то, когда я снова окончательно потеряю рассудок, пусть моя любимая жена, мой друг или те, кому я обязан жизнью, без малейших колебаний перережут мне горло... Нет. Это же в точности то же самое, что мы проходили с моей Марией. Я больше не имею морального права превращать собственное страдание в чувство вины или невыносимо тяжкую ношу для других — для тех, кто мне по-настоящему дорог. Всё, что мне теперь остается... единственное, на что я еще гожусь...
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...