В тот день звонок в семь пятнадцать продлился всего три минуты.
С тех пор как я приехал в Саппоро, это было самое короткое наше утро.
— Доброе утро. Сегодня я ненадолго.
— Ничего, так и надо.
— Вечером всё расскажу. И за утро тоже... оставь время на вечер.
— Договорились.
На фоне голоса Тики зашипело масло — на сковороду вылили взбитые яйца. Значит, сегодня у тёти Юри нет ночной смены.
— Мама готовит тамагояки. Когда заворачивала последний слой, не забыла вовремя выключить огонь.
— Не пригорело?
— Нет, ни капельки... Но они не такие сладкие, как у тёти Мэгуми.
— А ещё мама с самого утра уже трижды переодевалась. В итоге всё равно надела коричневый свитер.
— Как обычно.
— Ага. Как обычно.
Затем Тика перевела дух и сказала: «Ну, я пошла». Добавила, что не знает точно, во сколько освободится, но обязательно наберёт вечером.
— Я отвечу.
— Знаю.
После того как вызов оборвался, я ещё некоторое время держал телефон в руке, не опуская его экраном на стол. За окном вершина горы Мойва вместе со смотровой вышкой скрывалась в плотных облаках.
Шло воскресное утро. Управляющий ждал меня не у входа, а возле сарая для инвентаря, прислонив к стене две снеговые лопаты.
За ночь нападало сантиметров пять. Чтобы расчистить дорожку до въезда на парковку, нам вдвоём потребовалось минут пятнадцать.
— Экзамен послезавтра, верно?
— Да.
До вступительного перевода оставалось два дня. Мятную конфету старик мне и сегодня не дал. Вместо этого пообещал: сдашь — выдам две.
— А если провалю?
— Провалишь — получишь три. В качестве утешения.
Я подумал, что провалить в таком случае даже выгоднее, но промолчал. Сбив налипший снег с лопаты, управляющий лишь повторил своё вечное наставление: «Спиной не тяни — работай поясницей».
◇
В десять утра я уже сидел за столом над чистой тетрадью.
Сквозь приоткрытую дверь виднелась кухня, где хлопотала мама. Начиная с кануна Нового года, она почти каждый день в это время созванивалась с тётей Юри. Но сегодня её смартфон лежал экраном вниз на обеденном столе, а сама она молча шинковала лук.
— Ты сегодня не звонишь?
Нож в маминых руках не остановился:
— Сегодня такой день, когда звонить не надо. Юри предупреждала, что десятого числа занята.
Сказав лишь это, она смахнула нарезанный лук в кастрюлю. Я не стал расспрашивать, что это за день. Просто мама знала то, о чём не знал я.
Я вернулся к задаче на второй странице и перерешал её. На этот раз со знаками не ошибся.
Взглянул на часы — десять двадцать.
Кафе с огромными панорамными окнами на втором этаже напротив турникетов я видел только снаружи. Десять лет подряд мы с Тикой проходили прямо под ним. Тика без умолку рассказывала о сэмпае, я слушал её, и ни один из нас ни разу не поднял головы вверх.
◇
В кафе были широкие, светлые окна. В самой глубине второго этажа, за дальним столиком, отец уже сидел и ждал.
Точно так же, как и строчки в его письме клонились вправо, он встал нам навстречу, чуть опустив правое плечо. Седины в его волосах оказалось куда больше, чем представлялось.
Внизу за стеклом виднелись турникеты станции и светофор на углу, выводящем к привокзальной площади. Дорога, по которой она десять лет шла на полшага впереди Тору, сверху казалась совсем узкой.
Юри села слева от Тики. Принесли одну чашку какао и две — кофе. Отец к своей так ни разу и не притронулся.
— Я пришёл поговорить о том дне... когда сказал семилетней Тике, что какое-то время не вернусь домой.
Отец сцепил пальцы в замок на столе, расцепил их и снова сжал.
— Я нарочно подгадал момент, когда ты смотрела телевизор. Ты всегда, когда шло аниме, на любые слова отвечала только «ага». Я прекрасно знал, что ты меня не слышишь, и именно тогда это сказал.
Юри не вмешивалась. Положив руку на колени, она лишь слегка придерживала полу пальто дочери.
— А когда наступил вечер, Тика заплакала и сказала, что ничего такого не слышала. И тогда я ответил: «Папа говорил, это ты не слушала»... Но дело было не в тебе. Это я не дал тебе услышать. Мне не хватило духу посмотреть в глаза семилетней дочери — и эту свою слабость я переложил на тебя.
— Прости меня, — выговорил отец.
Он ни единым словом не упрекнул Юри. Отец добавил, что дал себе зарок: пока дочь не окончит школу, он обязан сказать ей это лично, глядя в глаза.
«Я не слышала».
Слова, застрявшие глубоко в горле на целых десять лет, подступили к самым губам и замерли.
Тика обеими руками подняла чашку с какао и, так и не сделав глотка, поставила обратно. Она не отводила взгляда от рук отца, пока его сцепленные пальцы наконец не разжались.
Вопрос «почему?» так и не сорвался с языка — в нём больше не было нужды.
◇
Ближе к полудню, возвращаясь из супермаркета, я столкнулся в лифте со старушкой с восьмого этажа.
У её бумажного пакета прорвалось дно, и четыре картофелины раскатились по полу. Я собрал их все и положил поверх своих покупок. Выйдя на восьмом, помог донести сумку до дверей её квартиры.
Старушка заметила: «А с материка-то ребята вежливые». Похоже, нахваталась словечек у нашего управляющего.
Днём пришло сообщение от Ониси:
«Слыхал, Айдзава сегодня от караоке отказалась. Сказала, дела у неё. Ты что-нибудь знаешь?»
«Сам у неё спроси».
«Спрашивал. Сказала — дела».
«Значит, дела».
«Вы с ней в таких вещах прям одинаковыми стали».
Я ничего не ответил, и через полчаса он прислал фото снеговика, которого слепила его младшая сестра. Шею снеговика укутывали сразу два шарфа.
В начале четвёртого пришла короткая строчка от Тики:
«Я дома. Наберу вечером».
«Понял», — ответил я и больше ничего писать не стал.
На кухне мама наконец перевернула лежавший экраном вниз телефон. Скользнула взглядом по дисплею, сняла фартук, ушла в спальню и прикрыла за собой дверь. С той стороны лишь раз донеслось тихое: «Юри...», а затем долго-долго звучал негромкий, сбивчивый разговор.
◇
На ужин было карри. Лук, который мама резала в полдень, совершенно растворился на дне кастрюли.
Прежде чем взять ложку, отец покосился на мой телефон — тот лежал на краю стола экраном вверх. Все эти десять лет мне неизменно напоминали: за едой телефон нужно переворачивать.
— Сегодня ему могут позвонить, — опередила меня мама.
Отец лишь обронил: «Вот как», — и пододвинул ко мне баночку с маринованными овощами фукудзиндзукэ¹.
Поужинав, я унёс из прихожей тетрадь по математике, лежавшую на обувной тумбе, к себе в комнату. Открывать не стал — просто положил рядом с новой тетрадью на рабочем столе.
Звонок раздался в начале десятого вечера.
— Тору.
— Я слышу.
— Я сейчас на первой ступеньке... Холодно.
— Позвонила бы из дома.
— Нет, здесь лучше.
Тика начала по порядку рассказывать о кофейне на втором этаже. Об огромных окнах. О седине отца. О какао и о чашке кофе, к которой он так и не прикоснулся.
А затем слово за словом пересказала всё, что он говорил. Как специально выбрал время мультфильма. Как его заявление «я предупреждал, это ты прослушала» было лишь трусостью человека, испугавшегося взгляда семилетнего ребёнка. И о том, что он ни разу не сказал о маме дурного слова.
Я только поддакивал в трубку. И ни разу за весь рассказ не перебил и не добавил ничего от себя.
Тика говорила точно с той же скоростью, с какой обычно спускалась по склону — не спеша и нигде не сбиваясь с шага.
— Мама до самого конца не проронила ни слова. Просто сидела рядом. Только на лестнице, когда уходили, сказала: «Холодно как».
— Перед самым уходом папа спросил, нормально ли я просыпаюсь по утрам. Ну я и ответила: каждое утро встаю сама в половине седьмого. По трём будильникам и ещё одному, который не звонит.
— И тот, неработающий, тоже посчитала?
— Посчитала. Он же всё равно стоит у подушки.
— Папа дважды повторил: «Вот как». А потом взял счёт и первым пошёл вниз.
На том конце повисло короткое молчание. Издалека донёсся гул одинокой машины, поднимавшейся в гору.
— Тору.
— Да.
— Я выслушала.
Я услышал, как Тика там, сидя на первой ступеньке, медленно перевела дыхание.
— Я выслушала папу. До самого конца, всё до единого слова... И не сказала «я не слышала». Почти сорвалось с языка, но когда дослушала... поняла, что вставлять это было уже некуда.
Все десять лет её первой фразой при любой обиде неизменно было: «Я не слышала».
Я перехватил поудобнее смартфон, который машинально собирался опустить.
— И то, что ты сказала сейчас, я тоже услышал.
— ... Угу.
Тика тихонько усмехнулась. А следом за этим раздался едва слышный всхлип. Я промолчал.
За её спиной скрипнула тёмно-синяя дверь.
Негромкий голос тёти Юри долетел даже до меня:
— Тика, заходи в дом, замерзнешь... Давай поговорим о том, что будет весной?
Тика ответила: «Ага». И это было совсем не то дежурное «ага», которое бросают перед телевизором.
Сноски:
¹ Фукудзиндзукэ — традиционные японские маринованные овощи (редька дайкон, баклажаны, корень лотоса и др.) со сладковато-пряным вкусом, классический хрустящий гарнир к карри.

Комментарии

Загрузка...