Утром первого января тоже шел снег.
Когда без десяти семь я спустился вниз, комендант уже орудовал лопатой у входа. Вчерашние сосновые веточки наполовину занесло свежим сугробом.
— С Новым годом! Неловко-то как, с первого числа тебя дергать.
— С Новым годом. Давайте помогу.
Я достал из сарая свою лопату, и вдвоем мы прочистили дорожку до самой дальней части парковки. «Спину держи», — комендант больше не напоминал.
Закончили мы в начале восьмого. Когда я пошел возвращать лопату в сарай, в кармане задрожал телефон.
Я ответил, не выходя из-под навеса.
— С Новым годом, Тору!
— С Новым годом.
— ...Ты на улице? Голос какой-то звонкий, будто эхо.
— Снег чистил. Внизу у подъезда.
— А я тоже на улице. На первой ступеньке.
За спиной у Тики щебетали птицы. В Канагаве первое января выдалось ясным.
— Можно я расскажу про конверт?
— Конечно.
Тика говорила не спеша. Паузы между словами тянулись дольше, чем во вчерашнем ночном разговоре.
— После ужина мама вскрыла его. Прямо при мне. Там всего один листок, исписан только с одной стороны. Пишет, что десятого января приедет сюда. Что хочет встретиться с мамой и со мной, потому что нужно кое о чем поговорить. А в самом низу — номер телефона.
— Угу.
— И всё. Представляешь, правда всё. Ни «как дела», ни «как вы выросли» — вообще ничего такого. ...Почерк с наклоном вправо. Точно как на конверте.
Я прислонил лопату коменданта к двери сарая.
— Мама пододвинула листок ко мне и сказала, что решать мне: встречаться или нет. Она сделает так, как решу я.
— В этом вся Юри-сан.
— Я решила встретиться. Прямо пока по телевизору били новогодние колокола. Сказала маме, она ответила: «Хорошо». Я набрала тот номер, сказала: «Десятого числа подойдет», и сразу сбросила.
До начала новой четверти у Тики оставалось семь дней каникул.
И спустя два дня после линейки она впервые за десять лет увидит отца.
В трубке на миг повисла тишина. Снова свистнула птица.
— ...Ты даже не спросишь почему?
— Если ты так решила, значит, всё правильно.
— Знаешь, Тору, в этом ты совсем не меняешься.
— Про десятое число я спрошу. Потом, когда всё закончится.
Я услышал, как Тика тихонько перевела дух.
— Вечером десятого я позвоню. Не в семь пятнадцать.
— Я отвечу.
— Даже если будет поздно?
— Даже если поздно.
«Хорошо», — сказала Тика. Голос ее заметно повеселел, и она спросила, пойдем ли мы сегодня в храм на хацумодэ1. Я ответил, что пойдем, и она попросила прислать фотографию святилища на Хоккайдо, после чего попрощалась.
С края крыши сорвался и тяжело рухнул пласт снега.
Я составил лопаты в глубине сарая и накинул щеколду на дверь.
В одиннадцатом часу мы втроем сели на метро и поехали в храм Хоккайдо-дзингу2. Отец сказал, что на парковку первого января на машине всё равно не пробиться.
Тротуар от станции до священных ворот блестел на солнце белой коркой, плотно укатанной подошвами сотен людей.
Едва мы шагнули под тории3, как по обе стороны дорожки выросли сугробы в человеческий рост. Людская очередь делала петлю задолго до главного павильона.
Мама надела коричневые кожаные перчатки. Горчичные так и остались лежать дома на обувной полке.
Посреди дороги попалась каменная лестница всего в две ступени.
От тысяч подошв их края отполировались до ледяного блеска. Нога мамы на первой же ступеньке соскользнула вбок, но я успел перехватить ее за рукав пальто.
— Спасибо. ...Здешний снег ошибок не прощает.
— Комендант говорит: спиной поднимать надо.
— Так это он про сугробы говорил!
Отец позади нас усмехнулся. Мама тоже заулыбалась и на вторую ступеньку поднялась, уже крепко держась за мою руку.
Перед главным павильоном мы встали плечом к плечу и сложили ладони в молитве.
Отец стоял долго. Мама — еще дольше. Я открыл глаза раньше обоих и смотрел на край заснеженной крыши.
О чем просил каждый из нас, никто так и не произнес вслух.
В лавке отец купил омамори4 на успехи в учебе и протянул мне. Сказал, это к вступительному экзамену двенадцатого числа.
Я поблагодарил и опустил его в тот же карман, где лежал оберег от бабушки.
Мама купила точно такой же оберег. Еще один.
— Два? — удивился отец.
Заворачивая край маленького бумажного конвертика, мама ответила просто:
— Для того, кому я его скоро передам.
Отец сказал: «Вот оно как», — и спрятал бумажник.
На обратном пути я сфотографировал засыпанные снегом ворота-тории и отправил Тике.
Она тут же откликнулась: «Ого, здоровые какие», а следом: «Там снег что, выше человеческого роста?» Я ответил, что выше, и в ответ получил снимок безоблачного неба над темно-синей входной дверью.
Когда мы вернулись домой, в почтовом ящике лежали три новогодние открытки.
Одна от коллеги отца по работе, одна от бабушки из Канагавы и еще одна — от семьи Айдзава.
Открытка от Айдзава была подписана рукой Юри-сан — и адрес, и поздравление. Рядом с именами мамы и отца стояло: «Тору-куну».
А в самом уголке на обороте виднелась приписанная совсем мелким почерком строчка:
«В этом году я буду вставать сама».
Штемпель стоял от двадцать пятого декабря. За шесть дней до того, как в их почтовый ящик опустили белый конверт.
Мама провела пальцем по буквам Юри и тихо произнесла:
— Тика-чан написала это еще в прошлом месяце...
А затем прикрепила все три открытки на дверцу холодильника, прямо рядом с датой моего вступительного экзамена.
Во время утреннего звонка второго числа Тика сказала, что сегодня пойдет относить «Белого возлюбленного» домой к Ониси.
Сообщение от Ониси пришло еще до полудня.
«Груз получен. Две коробки».
«Айдзава сама пешком наверх поднялась, представляешь? Говорит, проходила мимо дома твоей бабушки, так бабуля ей из окна рукой помахала».
«Понятно».
«Так, а остальные тридцать две когда?»
«Она обещала прислать до начала четверти».
«Смотри, сам сказал! Сеструха рядом стояла, свидетель!»
В конце прилетела картинка с какой-то незнакомой собакой, склонившей морду к снегу в поклоне.
Я написал бабушке, что позвоню ближе к вечеру. Через три минуты пришел лаконичный ответ: «Жду».
В четыре часа я набрал номер, и бабушка сняла трубку после первого же гудка.
Первым делом она рассказала, как соседская девочка поднималась по склону, прижимая к груди две коробки. «Это ведь Тика-чан была, да? Я ей из окна рукой помахала, так она с этими коробками в охапке мне еще и поклонилась», — продолжала она.
— Это «Сирои Коибито». Сладости, которые Ониси просил привезти.
— Вот как. Одна шла, совсем одна. А ведь раньше всё время на полшага впереди тебя бежала и щебетала без умолку.
Потом бабушка принялась расспрашивать по порядку: цела ли еще бирка с именем на шапке, не перемерзает ли водопровод в Саппоро и что я собираюсь есть в день экзамена.
Я отвечал по пунктам. Бирка на месте. Водопровод не мерзнет. А насчет еды в день экзамена всё решит мама.
От этих тем бабушка плавно перешла к новостям из местного святилища, потом вспомнила мать Ониси и засоленные прошлым летом сливы.
Прижимая трубку к уху, я свободной рукой поправил на подоконнике две фотографии. Спустя сорок минут бабушка вздохнула: «Что-то я заболталась», — и положила трубку.
◇
Вечером второго января Тика достала из бумажного пакета темно-синий фартук.
Запах дома Мэгуми, который чувствовался на кухне в Саппоро, почти выветрился.
— Мам, пожарь мне один раз тамагояки перед ночной сменой.
— Сейчас? У меня всего полчаса осталось.
— Половины часа вполне хватит.
Юри закатала рукава форменной жилетки и встала к сковороде. Тика завязала сзади тесемки фартука и встала рядом.
Вылить немного яичной смеси, свернуть, снова подлить. Руки матери двигались куда быстрее и увереннее, чем у Тики.
— Последний рулет заворачивай, только когда выключишь огонь.
— Выключить?
— Выключить и допекать на остаточном тепле сковороды. Вот и весь секрет Мэгуми-сан.
Юри повернула ручку конфорки. На сковороде яйцо еще тихонько шипело.
На последнем слое не появилось ни единой подпалины.
— ...И Мэгуми скрывала это от меня целых десять лет, — тихо усмехнулась Юри, перекладывая омлет на тарелку. Тика подцепила пальцами кусочек с краю и отправила в рот. Он был чуть сладковатым.
На середине кухонного стола с новогодней ночи всё так же белел конверт.
Юри накинула пальто и принялась застегивать пуговицы снизу вверх. К письму она так и не прикоснулась.
Она ничего не спросила.
Ни единого слова о том, что случилось десять лет назад.
Обувшись в прихожей, Юри взялась за ручку синей двери и на секунду обернулась:
— Тика. О том, что произошло в тот день... ты должна услышать не от меня. Услышь это от него самого.
Сноски:
1 Хацумодэ — первое в наступившем году посещение синтоистского или буддийского храма (обычно в первые три дня января). Верующие благодарят богов за прошедший год и молятся о здоровье и благополучии на будущий.
2 Хоккайдо-дзингу — главное и крупнейшее синтоистское святилище на острове Хоккайдо, расположенное в городе Саппоро. Самое популярное место в префектуре для новогоднего паломничества хацумодэ.
3 Тории (яп. 鳥居, букв. «птичий насест») — ритуальные П-образные ворота без створок перед синтоистскими святилищами, окрашенные обычно в красный цвет или оставленные деревянными/каменными. Служат границей между земным миром и священным пространством богов.
4 Омамори (яп. お守り, от глагола «защищать») — персональный тканевый амулет-талисман, продаваемый в храмах. Бывает разных назначений: на удачу в учебе и сдаче экзаменов, защиту от аварий, здоровье, счастливый брак и т. д. Открывать мешочек считается дурной приметой.

Комментарии

Загрузка...