В этой саппоровской квартире мне предстояло лишь во второй раз открыть дверь на звонок снаружи.
В первый раз это был почтальон с экспресс-доставкой от Юноки.
С тех пор как в одиннадцать двадцать шесть пришло сообщение, я так и сидел на деревянном приступке в прихожей.
От станции до дома по снегу идти минут девять. Если идти по песку вдоль забора — чуть дольше. Если проскочить вход с первого раза — еще плюс две минуты.
Мама на кухне сняла фартук, подумала секунду и надела обратно.
— Тебе там не холодно сидеть?
— Нет.
— Теплый пол до прихожей не доходит, знаешь ведь.
Я знал. Сквозь носки от пола тянуло холодом.
Но так и не встал.
◇
Когда ступени лестницы вывели со станции наверх, небо показалось совсем близким.
Тика обеими руками вцепилась в лямки рюкзака и пошла точно так, как записала в блокноте: на втором светофоре налево, за круглосуточным магазином — направо.
Угол тротуара, как ей и говорили, застыл ледяной синевой. Только вдоль самого забора под ноги был насыпан коричневый песок.
На нем ровно отпечатались следы: большие взрослые подошвы и крошечные детские сапожки. Тика шла след в след по песку. Она не думала о том, кто его рассыпал, — ноги сами находили безопасную тропу раньше, чем успевала включиться мысль.
Десятиэтажное здание показалось почти сразу. Входа видно не было.
Но в глубине парковки стоял мужчина в синей спецовке с лопатой в руках. Когда Тика притормозила у въезда, он поднял руку:
— Сегодняшняя, да?
— ...Да.
— Вход здесь. Все по первости мимо проскакивают.
— А я успела остановиться.
Управляющий хмыкнул: «Ишь ты», — и посторонился. Счищенный снег высился по обочинам тропинки до самого пояса. Дорожка была чуть шире, чем на одного человека.
В лифте Тика стянула перчатки. Шестой этаж. Выйти и направо, третья дверь.
Рядом с серой дверью белела маленькая кнопка звонка. Тика посмотрела на нее и сделала один глубокий вдох.
◇
Одиннадцать тридцать семь. Звонок прозвучал ровно один раз.
Я поднялся и повернул замок. Нажал на ручку — и белый свет внутреннего коридора хлынул в прихожую.
Там стояла Тика.
Серое пальто, шарф в красную клетку. Рюкзак за спиной казался шире ее плеч. Снятые белые перчатки она сжимала в одной руке.
Перед дверью этой квартиры не было первой ступеньки. Тика стояла на полу вровень со мной и смотрела мне прямо в глаза.
— Дошла.
И все.
Слов «так не договаривались» она не сказала.
— ...Доброе утро.
— Вообще-то уже день.
— Да. Заходи.
Тика не двинулась с места. Сбросив рюкзак с одного плеча, она расстегнула верхнее отделение.
На свет показалась тетрадь со скругленными уголками. Имя на обложке было выведено моей рукой.
Та самая тетрадь по математике, которую я одолжил ей в ноябре. И про которую в день прощальной вечеринки сказал, что она ко мне уже не вернется.
Тика открыла последнюю страницу и повернула ко мне.
Там был записан адрес в Саппоро и схема пересадок. Одно из названий станций было зачеркнуто, а сбоку приписано другое. Ниже стоял номер бронирования, а в самой нижней строчке значилось: «603».
Все — почерком Тики.
— Я тут одну станцию не так переписала. Вот и вышла раньше времени.
— Я видел.
— Знаю, что видел. И знаю, что ты не пришел.
Тика закрыла тетрадь и протянула мне обеими руками:
— Возвращаю. Теперь-то я сама дошла.
Взятая из ее рук тетрадь хранила тепло глубины рюкзака.
На первых страницах моим почерком были выведены математические знаки, а под ними должны были виднеться ее пометки. Я не стал ее открывать — положил на обувницу, рядом с горчичными перчатками и темно-синей шапкой.
— Это... шапка?
— С завтрашнего дня одолжу. И перчатки тоже. Правда, перчатки мамины.
— Бирка на месте.
— Ее не снять.
— Знаю. Я же сказала: возьму прямо с биркой.
Я взял с полки мятную конфету и переложил в ладонь Тики.
— От управляющего. Сказал: «Для завтрашней».
— А мне он только что сказал: «Сегодняшняя».
— На вчерашний день ты еще была завтрашней.
Тика зажала конфету в кулаке и едва заметно улыбнулась. И только тогда сделала наконец первый шаг в прихожую. Серая дверь закрылась за ее спиной.
Она долго смотрела на новенькие тапочки у края приступка.
— Отец достал.
— ...Твой папа знает, что я приехала?
— Вчера узнал.
Из кухни вышла мама. Завязывая тесемки фартука, она взглянула на гостью и замерла.
— Тика-тян. Добро пожаловать.
— Здравствуйте. Простите за беспокойство. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне эти три дня.
Тика отвесила глубокий поклон. Рюкзак соскользнул вперед, грозя свалиться, и я успел подхватить его за верхнюю ручку.
Выпрямившись, Тика тут же достала телефон и набрала тете Юри. Кажется, ответили со второго гудка.
— Доехала... Ага, сама. Вышла на одну станцию раньше, но потом пересела. Сейчас передам трубку тете Мэгуми.
Мама вытерла руки о фартук и взяла телефон.
— Юри? Добралась... Да, своими ногами. Стояла прямо перед дверью, как положено.
Она пошла на кухню, не отнимая трубку от уха. Голос стал тише, а потом послышался короткий смешок.
Обедали онигири — четырьмя штуками.
Мама налила мисо-суп в четвертую пиалу и поставила перед Тикой. Та самая посуда, что так долго стояла на самом краю буфета, наконец-то пошла в дело.
Тика взяла онигири обеими руками и с первого же укуса добралась до начинки:
— Лосось!
— Ты ведь и в набэ всегда первым делом за лососем тянешься, правда, Тика-тян?
— ...А откуда вы знаете?
— Десять лет за одним столом сидели, как не знать.
Прежде чем откусить во второй раз, Тика едва заметно опустила голову.
Когда мы уже доедали, мой телефон завибрировал. Ониси.
«Айдзава доехала? „Сирои Коибито“ — на обратном пути, понял? И вообще, Хино, отвечай давай, я же вижу, что прочитано!»
Телефон Тики звякнул в ту же секунду. Она перевела взгляд со своего экрана на мой и набрала за нас двоих: «Доехала».
После полудня Тика стояла у окна гостиной и смотрела наружу.
Указав пальцем на белеющую за парковкой гору, она спросила, как та называется. Я не знал. Мама тоже не знала.
— Неделю здесь живете и не знаете?
— Спросить не у кого было.
— Так у управляющего спросил бы! Ладно, завтра сама спрошу.
Перед окном лежал аккуратно сложенный гостевой футон. Зимних каникул у Тики оставалось одиннадцать дней.
Вечером сварили набэ в глиняном котелке на четверых.
Вернувшийся отец лишь бросил Тике: «Далекий путь проделала». Она ответила: «На самолете всего полтора часа», — на что отец понимающе кивнул и молча принялся следить за огнем под котелком.
После уборки постелили гостевой футон в гостиной. Тика натягивала простыню с одного края, я держал за противоположный.
— Я виделась с Юноки-сан. Двадцать второго, в библиотеке у станции, — заправляя угол простыни под матрас, заговорила она.
— Угу.
— Немного рассказала ей про утро двадцатого. Не все, чуть-чуть. И тогда она спросила...
Тика заправила угол и замерла, не убирая рук.
— ...Спросила: «То, что у Хино-куна... это правда в прошедшем времени?»
Я продолжал держать простыню за противоположный край.
В верхнем ящике моего письменного стола лежал лист почтовой бумаги с точно такими же словами. Тика о нем не знала.
— И что ты ответила?
— Что мы договорились узнать весной. Я ведь только это и знаю.
Она не смотрела на меня. Лишь чуть сдвинула подушку ближе к окну.
— Я не выведывать у тебя приехала. Просто мне не хотелось, чтобы ты не знал о ее вопросе. Вот и все.
Я заправил свой угол под матрас. И ничего не ответил.
Тика расспрашивать дальше не стала.
— Завтра в семь пятнадцать я точно встану.
— Ты же будильники не привезла.
— Не привезла. Сама проснусь.
— В этой квартире первой ступеньки нет.
— Знаю. Днем видела.
Тика села на футон и обняла колени.
— Где встать, решу завтра.
Я потянулся к выключателю в гостиной. Тика сказала: «Спокойной ночи». Я ответил тем же и погасил свет.
За южным окном снег на парковке, освещенный фонарями, отливал легкой синевой.
Завтра в семь пятнадцать мой телефон не зазвонит.
Та, кто обычно набирает номер, спит за тонкой перегородкой в гостиной.

Комментарии

Загрузка...