Рассказ Тики не занял много времени.
Она говорила медленно, кутаясь в плед на верхней ступеньке. Я слушал, стоя на пороге дома.
Этот рассказ был короче и тише любых историй, которыми она делилась по дороге из школы за последние десять лет.
— Я сказала ему в парке. Сказала: давай расстанемся. А сэмпай ответил, что знал.
— Угу.
— Я не смогла спросить, откуда он знал. Спроси я — он бы ответил. И я поняла, что не смогу одна дойти до дома с этим ответом.
— Угу.
— Поэтому пришла сюда.
Тика перевела дух.
— Десять лет, каждое утро, трещала только я. Про вчерашние сериалы, про сэмпая... Но того, что мне правда хотелось бы до тебя донести, я ни разу не сказала. Вот это... первое.
Пальцы ее ног в шлепанцах чуть шевельнулись на плитке крыльца.
— Все. Больше ничего.
Я не стал ничего добавлять.
Сунул ноги в сандалии у тумбы и спустился на ступеньку.
— Я проведу.
— Тут десять шагов.
— Даже если десять.
Эти десять шагов до синей двери мы прошли вместе.
Тика потянулась было вернуть плед, но я покачал головой, и она вошла в дом, так и оставив его на плечах. Дождавшись сухого щелчка замка, я вернулся к себе. Дверь в гостиную по-прежнему оставалась закрытой.
◇
Десять лет говорила она, а Тору отвечал: «Угу».
Вчера вечером все повторилось. Она говорила, а Тору кивал: «Угу».
Все было точно так же — и совершенно иначе.
Зарывшись в футон, Тика смотрела в потолок. У изголовья в ряд выстроились три будильника. Все три заведены на шесть тридцать.
«Выслушай», — сказала она сама.
Впервые за десять лет.
Тору лишь ронял свое неизменное «угу». Но этого хватило. Почему хватило — она не понимала. Не понимая, сжимала в кулаке край пледа. Он был тоньше теплого одеяла, но грел куда сильнее.
Десять лет.
В мыслях она пыталась отмотать это число назад. Средняя школа, старшие классы начальной, младшие... Утро, в которое Тору стоял на первой ступеньке, уходило в прошлое непрерывной нитью, сколько бы она ни вспоминала.
Вот только самого первого раза найти не удавалось.
Тика не помнила то утро, когда Тору впервые замер перед ее синей дверью. Она знала лишь, что это уже происходило.
«Почему он вообще пришел?»
Секундные стрелки трех будильников тикали вразнобой, едва заметно отставая друг от друга.
◇
На следующее утро, в семь пятнадцать.
Я открыл деревянную дверь: Тика стояла на ступеньке и перебирала карточки со словами.
Школьная форма, красно-клетчатый шарф. Стопка карточек на кольце была со свежими, острыми углами — явно куплена только вчера.
— Доброе утро.
И сегодня она опередила меня.
— Доброе утро.
— Ты... слышал, что я вчера сказала?
— Слышал. Доброе утро. Пошли.
Тика прижала карточки к груди и заглянула мне в лицо, словно выискивая продолжение вчерашнего разговора. Я запер замок и спрятал ключ в карман.
— Ты два раза сказал «доброе утро».
— Сказал.
— Странный какой.
Уголок ее губ чуть приподнялся, и она шагнула со ступеньки вниз.
Оставалось девятнадцать дней. Воздух наступившего декабря казался еще на один слой холоднее, чем на прошлой неделе.
Пока мы поднимались по склону, Тика продолжала листать карточки.
— Тору, с чего у нас сегодня?
— Первая пара — английский. Вторая — математика.
— Я знаю.
— Зачем тогда спросила?
— Хотела услышать от тебя.
Все эти десять лет перед экзаменами Тика спрашивала только о темах контрольной да о том, когда день рождения у сэмпая.
На самом крутом участке склона налетел порыв ветра.
Застежка кольца расщелкнулась, и три карточки заскользили по асфальту. Прежде чем Тика успела охнуть, я прижал две подошвой, а третью подхватил у края живой изгороди.
На лицевой стороне круглым почерком Тики было выведено «forget», на обороте — «забывать».
Я собрал их обратно на кольцо, защелкнул замок и протянул стопку ей.
— Спасибо.
— Замок хлипкий. Перехвати резинкой.
— У меня нет резинки.
Я вытащил из наружного кармана сумки канцелярскую резинку и положил Тике на ладонь.
Она натянула ее в два оборота и на мгновение залюбовалась карточками.
Стоило мне войти в класс, как Ониси в медицинской маске развернулся ко мне вместе со стулом:
— Хино! Сразу говорю: это не я.
— Что именно?
— Слух про то, что Айдзава и Харуна-сэмпай разошлись. Утром уже по коридору третьего года гуляло. Я никому не трепал. Сестре рот запечатал. Я чист!
— Я знаю.
Ониси комично округлил глаза и уперся обеими руками в мою парту:
— Ты мне веришь?
— Ты вчера обещал молчать.
— Обещал! Ну каков я, а? Молодчина!
Ониси выпятил грудь поверх маски, шмыгнул носом и тут же понизил голос:
— ...Так это правда?
— Сам же говоришь — слухи.
— Слухи, так точно, — пошел он на попятный.
В глубине класса несколько девчонок украдкой поглядывали на место Тики.
Она ничего никому не объясняла — просто листала карточки, стянутые резинкой. И не поднимала глаз до самого звонка на первый урок.
После английского и математики начался классный час.
Когда учитель вышел, к учительской трибуне подошла Юноки со стопкой распечаток на скрепке.
— Дата проводов Хино-куна утверждена. Пятница, восемнадцатое декабря. Сразу после церемонии закрытия семестра, в этом кабинете.
Раздались аплодисменты. Ониси вскинул руку: «Памятный лист пущу я!», на что кто-то тут же бросил: «Да у тебя почерк как курица лапой».
Я поднялся и сказал:
— Спасибо.
Садясь на место, я заметил, как механический карандаш Тики — через две парты впереди меня — замер над листком.
Грифель был выдвинут, но ни единой строчки она так и не провела.
— Тору.
После уроков Тика с сумкой в руках подошла к моей парте.
— Ты в библиотеку? Сессия ведь.
— В библиотеку.
— Можно рядом?
Десять лет во время экзаменов Тика после уроков сидела с сэмпаем в семейном ресторане у станции. Я занимал столик у окна в библиотеке. И каждый из нас всегда знал, где находится другой.
— Садись.
За длинным столом у библиотечного окна Тика устроилась слева от меня.
Из сумки она достала тетрадь по математике, которую я одолжил ей на прошлой неделе. Обложка слегка загнулась.
— Можно она еще у меня побудет?
— Это завтрашняя тема. Пользуйся.
— Вот здесь... Где написано, что знак меняется на противоположный. Почему он меняется?
— Потому что умножили на минус.
Тика нахмурилась, переводя взгляд с тетради на мое лицо. За десять лет дороги домой она ни разу не смотрела на меня так пристально.
— Умножили — и меняется?
— Меняется. И знак неравенства тоже разворачивается.
— ...Я знала. Только что узнала.
На полях тетради, аккурат под моими строчками, она записала то же самое своим почерком.
Каждые десять минут Тика задавала вопрос. Я отвечал. Она кивала и делала пометки на полях. За окном постепенно сгущались сумерки.
Около четырех напротив нас села Юноки с томиком карманного формата и сборником задач.
Какое-то время староста молча решала, но когда Тика кивнула на мой пятый по счету ответ, Юноки отложила карандаш.
— Айдзава-сан.
— Да?
— Быть той, кто спрашивает, утомительно, правда?
Рука Тики замерла.
Голос Юноки звучал точно так же ровно, как у учительской трибуны.
— ...Утомительно.
— Угу. Но к этому привыкаешь.
— А ты... привыкла?
— Кто знает.
Юноки раскрыла книжку, пробежала глазами пару страниц и захлопнула.
Затем сложила стопкой задачник с томиком и поднялась. Ее движение на полтакта отстало от звука отодвигаемого стула.
— Хино-кун. Памятный лист можно доверить Ониси-куну?
— Думаю, да.
— Хоть почерк у него и жуткий.
Юноки чуть заметно улыбнулась и вышла из библиотеки.
Тика еще долго смотрела на опустевший стул.
Заиграла мелодия, возвещающая об окончании школьного дня, и мы вместе спустились по склону.
Тика убрала карточки в сумку и спрятала руки в шарф. У светофора на углу перед станцией она оставалась на полшага позади меня, пока горел красный, и так и не поравнялась, когда зажегся зеленый.
Мы подошли к дому.
Темно-синяя и деревянная двери стояли бок о бок в свете уличного фонаря. Машины тети Юри не было.
Тика поднялась на свою ступеньку и взялась за ручку двери.
Но не повернула ее, а обернулась:
— Тору.
— Да?
— Десять лет назад... почему ты пришел? В самый первый раз.
Где-то вдалеке тревожно зазвенел железнодорожный переезд.
Стоя на ступеньку выше, Тика смотрела мне прямо в лицо. Точно так же, как вчера вечером.
— Забыл.
Впервые за десять лет я солгал ей.

Комментарии

Загрузка...