— Пришла уже, — отодвинув край кухонной занавески, сказала мама. Было семь тринадцать.
Сегодня суббота, и в десять часов Тика идет на свидание с Харуной-семпаем. В прошлый понедельник семпай сам сказал мне об этом на крыше.
В семь пятнадцать я открыл деревянную дверь. На первой ступеньке стояла Тика.
Пальто на ней было непривычным — цвета кэмел, длинное, до самых колен. Волосы уложены легкими волнами, на губах поблескивал легкий след помады. Вместо привычных кроссовок на ногах красовались ботильоны на низком каблуке.
Стоя на ступеньке, она зябко переступала с ноги на ногу.
— Доброе утро.
— Доброе... А семпай?
— В десять.
Бросив это, Тика слегка пнула носком ботильона бетон крыльца.
Остался двадцать один день. С понедельника по пятницу она ни разу не пропустила семь пятнадцать. Похоже, все три будильника исправно делали свое дело.
В субботу, когда в школу не надо, идти было некуда.
Прежде чем я успел что-то сказать, из-за моей спины донесся голос мамы:
— Тика-тян, что ты там стоишь на холоде, заходи в дом! На улице всего три градуса тепла.
Она удивленно взглянула на маму, а потом перевела взгляд на меня.
Все эти десять лет по утрам Тика лишь спускалась со своего крыльца и ни разу не переступала порог дома Хино. В детстве она дневала и ночевала у нас, но с тех пор, как мы пошли в среднюю школу, я не помнил, чтобы она хоть раз ступала по нашему коридору.
— ...Здравствуйте. Простите за беспокойство.
Стянуть узкие ботильоны оказалось для нее непростой задачей.
Пока мама заваривала чай в гостиной, Тика неловко жалась на самом краешке дивана.
— Тору, отвел бы ее к себе в комнату, — бросила мама. — Мне здесь еще пылесосить надо.
При этом мама даже не шелохнулась в сторону пылесоса, а просто поставила на поднос две чашки чая и вручила его мне.
Мы поднялись по лестнице, и я открыл дверь своей комнаты.
Тика замерла на пороге.
Посреди комнаты возвышалась стопка из трех картонных коробок.
В первой лежали зимние вещи, во второй — книги с нижней полки, в третьей — упакованные вчера вечером учебники за среднюю школу и памятные альбомы. Все они были заклеены скотчем, а на боках маркером выведены аккуратные надписи.
К коробкам Тика даже не подошла.
Не прикоснулась. И даже не попыталась прочесть надписи.
Вместо этого она уставилась на книжный шкаф.
Нижняя полка пустовала. Там всегда стояла манга, которую я собирал еще с начальных классов. Та самая, которую Тика вечно без спроса уносила к себе и так же без спроса возвращала.
На задней стенке опустевшей полки остались не выцветшие на солнце светлые прямоугольники.
— ...Присаживайся, — я выдвинул стул у письменного стола, предлагая ей сесть, а сам опустился на край кровати.
Тика села, обхватила чашку обеими руками и все так же не сводила глаз с пустой полки.
— Твоя комната всегда была такой просторной?
— Вещей стало меньше.
— А где манга?
— Сдал букинистам. Половину забрал Ониси.
Пальцы Тики замерли на краю чашки:
— ...И ту, что я брала?
— Она все еще у тебя.
— Я не вернула.
— Можешь не возвращать.
Тика тихо выдохнула: «Вот как», — и опустила взгляд в чай.
После этого мы долго сидели в тишине.
Тиканье секундной стрелки казалось оглушительным. Тика изредка делала глоток и поглядывала в окно. Оттуда был виден козырек над темно-синей дверью дома Айдзава.
Стрелки перевалили за половину десятого.
— Пора.
— Угу.
Она отозвалась, но не встала.
Без двадцати десять. До станции идти двенадцать минут.
— Опоздаешь ведь.
— ...Угу.
Без пятнадцати десять Тика наконец поднялась со стула.
В прихожей она снова долго возилась с ботильонами.
Я достал из подставки синий складной зонт и протянул ей:
— После обеда обещали дождь.
— ...А как же ты?
— Я дома останусь, мне он ни к чему.
Тика взяла зонт и сунула в карман пальто.
Из гостиной выглянула мама. В руках она держала шнур от пылесоса, который за все это время так ни разу и не включила.
— Тика-тян, аккуратнее там. ...И заходи еще.
— Да. ...Спасибо за чай.
На первой ступеньке крыльца она обернулась, словно собираясь что-то сказать. Но промолчала и зашагала в сторону станции. Не побежала — пошла обычным шагом.
◇
В десять двенадцать Тика подошла к турникетам.
Харуна ждал ее, прислонившись к колонне. Заметив ее, он поднял руку и улыбнулся. На его лице не было ни тени упрека за опоздание.
— Прости. Я опоздала.
— Ерунда. С утра ведь куча дел была, да?
Прежде чем идти в кинотеатр, они зашли пообедать в кафе торгового центра при станции.
Наматывая пасту на вилку, Тика говорила без умолку.
О том, что в комнате Тору стоят три картонные коробки. Что нижняя полка шкафа пуста. Что в Саппоро в декабре снег уже не тает до самой весны. Что Тору понятия не имеет, какой вид открывается из его будущего окна. Что чай у тети в доме Хино на вкус точно такой же, как в детстве.
Она говорила и совершенно не думала о том, куда ведет этот разговор.
Харуна лишь терпеливо кивал. Все это время, с самого лета, он всегда поступал именно так.
Но в какой-то момент его вилка замерла над тарелкой.
— Тика.
Она подняла глаза.
Харуна хотел что-то сказать, открыл было рот, но осекся. Затем придвинул к себе лежащий на столе счет и мягко улыбнулся:
— Ты можешь идти домой.
— А?..
— В кино в другой раз сходим. ...Ладно?
Тика хотела спросить «почему?».
Но не смогла. Глаза Харуны прямо говорили: не надо об этом спрашивать.
Они попрощались у турникетов, и Тика в одиночестве спустилась по лестнице вокзала.
На улице заморосил дождь. В кармане лежал синий складной зонт. Сжимая его в руке, Тика пошла вперед, так его и не раскрыв.
◇
После полудня я пошел в книжный магазин у станции за упаковочным скотчем.
На середине склона телефон в кармане подал сигнал:
«Молния! Айдзава на свиданке с Харуной-семпаем у вокзала».
«А ты чем занят, Хино?»
«Иду за скотчем».
«За скотчем?»
«За упаковочным скотчем».
Спустя минуту от Ониси прилетело: «Знаешь, а мне даже нравится эта твоя черта». Что это за черта такая, он не уточнил.
У стеллажей с канцелярией мне встретилась Юноки с пакетом пособий для подготовки к экзаменам.
— Хино-кун. Вещи собираешь?
— Скотч закончился.
— Какая по счету?
— Коробка? Четвертую начинаю.
Юноки кивнула и, словно колеблясь, покрутила в пальцах ручки пакета:
— Айдзава-сан только что стояла на лестнице у станции. Одна.
Она бросила взгляд в окно. За стеклом моросил дождь.
— У нее с собой был зонт, но она его не раскрыла. ...Ну, это так, к слову. Не знала, стоит ли говорить.
— Понятно. Спасибо.
— Ну, до понедельника, — Юноки развернулась и пошла к выходу.
Автоматические двери закрылись за ней с еле заметной задержкой.
Купив на кассе два рулона скотча, я вышел на улицу.
Дождь припустил сильнее. Зонт я отдал Тике, поэтому просто накинул капюшон и быстрым шагом стал подниматься на холм.
На развилке на вершине я на миг замер и огляделся.
Пальто цвета кэмел нигде не было видно. От станции до нашего дома вела только эта дорога. Если Тика шла здесь под дождем без зонта, значит, она уже успела обогнать меня.
Я снова ускорил шаг.
Когда я вошел в жилой квартал, дождь почти сошел на нет.
Свернув на нашу улицу, я застыл на месте.
На первой ступеньке крыльца дома Хино сидела Тика.
Полы ее пальто цвета кэмел распластались по мокрому бетону. На коленях она обеими руками сжимала одолженный мной синий зонт — сложенный.
Она так его и не открыла. Завивка на волосах развилась, мокрые пряди липли к щекам.
Носок ее ботильона, в точности как утром, мелко постукивал по бетону крыльца.
Не было еще и двух часов дня. Тика ушла в десять — вернуться так быстро после целого киносеанса она никак не могла.
Заметив меня, она подняла лицо.
Вставать не стала. Лишь чуть-чуть подвинулась в сторону, оставаясь сидеть на первой ступеньке:
— Можно мне здесь посидеть?
Капли дождя тихонько барабанили по козырьку над нашими головами.
— Ты уже сидишь.

Комментарии

Загрузка...