По субботам я никогда не заводил будильник.
И все равно проснулся ровно в семь. Привычка десяти лет плевать хотела на разницу между буднями и выходными.
Семь пятнадцать.
Я отодвинул штору: внизу, на крыльце нашего дома, темнел силуэт.
Серое пальто, темно-синий шарф. Не школьная форма, а обычная одежда; волосы стянуты сзади в простой хвост. Спрятав руки в карманы, Тика стояла на первой ступеньке.
Уроков сегодня не было — я только вчера лично подтвердил ей это.
Я спустился по лестнице и открыл деревянную дверь.
— В школу сегодня не надо.
— Я знаю.
Бросив короткий ответ, Тика посмотрела мне прямо в лицо.
В отличие от прошлых двух дней, она не стала отводить взгляд. Под глазами залегли бледные тени.
— Тору.
Позвав меня по имени, она перевела дух:
— Это я тебя не слушала.
И замолчала.
Ни оправданий, ни продолжения. Сквозь плотную ткань пальто было видно, как крепко сжаты ее кулаки в карманах.
Какое-то время я просто молча вслушивался в эти слова.
Впервые за десять лет Тика сказала что-то о себе — сама, коротко и прямо.
— Понятно.
Это все, что я ответил.
Во мне изначально не было заготовлено слов ни для упрека, ни для прощения. Я просто принял это к сведению.
Она едва заметно кивнула. Кивнула, но глаз так и не подняла.
— Холодно ведь. Посиди пока.
Я вернулся в дом, взял мамин рабочий плед и две кружки с горячим какао. Мама молча поставила ковшик на огонь со словами: «Отнеси на улицу».
Мы сели рядом на первой ступеньке крыльца. Тика не попросилась войти. Я тоже не стал звать ее внутрь.
Осталось двадцать восемь дней. В субботнем спальном районе царило безмолвие, лишь вдалеке глухо урчал заведенный мотор автомобиля.
Тика обняла кружку обеими ладонями и подставила лицо под теплый пар.
— ...Я не спала, — обронила она тихо. — Со среды. Боялась, что если усну, не смогу проснуться к семи пятнадцати.
Я отпил какао. Оно немного обжигало.
— Завела бы будильник.
— Я никогда его не заводила. Ни разу за десять лет. ...Потому что приходил ты.
В ее тоне не было ни претензии, ни попытки польстить. Она просто констатировала факт.
Ночь на четверг, утро четверга, утро пятницы. Сегодняшние семь пятнадцать стали третьими по счету, которые Тика встретила, не сомкнув глаз.
Мне вспомнилось, как вчера на шестом уроке она уткнулась лицом в парту. Учитель дважды окликнул ее по фамилии, и только тогда Юноки похлопала ее по плечу, чтобы разбудить.
Разбудив, староста лишь раз обернулась на меня. Промолчала и снова повернулась к доске.
— Ложись спать сегодня.
— Угу.
Согласиться-то она согласилась, но с места не сдвинулась. Не выпуская кружки из рук, Тика подтянула край пледа к своим коленям.
— В Саппоро холодно?
— Холодно. Намного холоднее, чем здесь.
— Снег ложится?
— Да. Отец говорил, в декабре там уже постоянный снежный покров. Не тает до весны.
— Не тает...
Она повторила это непривычное слово с той же потерянной интонацией, с какой вчера говорила «октябрь».
Потом хотела было подцепить пальцем пенку на какао — ложки-то не было, — но передумала.
Из глубины дома донеслись голоса.
Видимо, пока мы сидели, пришла тетя Юри. У нее была давняя привычка: после ночной смены в субботу заглядывать к нам на кухню выпить чаю.
Голоса мамы и тети Юри сливались в негромком гуле. Похоже, они обсуждали какое-то обещание.
Я протянул руку и плотно притворил входную дверь. Разговоры взрослых пусть остаются взрослым.
Спустя какое-то время на мое плечо опустилась тяжесть.
Тика уснула. Уронив голову мне на плечо, она чудом удерживала на коленях накренившуюся кружку.
Я осторожно забрал кружку и поставил ее в угол крыльца. Натянул плед ей до самых плеч. И больше не шевелился.
В кармане джинсов завибрировал телефон.
Достав его левой рукой, я увидел сообщение от Ониси:
«Молния! Говорят, Айдзава и в субботу торчит у твоего дома».
«Пес из четвертого класса снова ее спалил».
Вряд ли это пес ее спалил.
Стараясь не двигать плечом, я набрал ответ одним большим пальцем:
«Она сидит».
«Че?!»
«Спит».
«ЧЕ-Е-Е???»
После этого сообщение повисло в статусе прочитанного, и минут десять Ониси ничего не писал. А через десять минут прилетело короткое:
«Слышь, ты там только не дергайся».
Я и без него не собирался шевелиться.
Около девяти часов утра старушка из дома напротив вышла к калитке за утренней газетой.
Заметив нас, она сдвинула очки для чтения на лоб. Десять лет подряд каждое будничное утро ровно в семь пятнадцать она видела меня, стоящего перед темно-синей дверью.
— Батюшки. А сегодня, значит, все наоборот?
Сказав лишь это, старушка сунула газету под мышку и ушла обратно в дом.
Тика сквозь сон едва заметно нахмурилась.
Отсюда было видно темно-синюю дверь соседского дома. И первую ступеньку их крыльца.
Место, на котором я простоял десять лет, со стороны казалось гораздо ниже, чем я привык думать.
Когда перевалило за десять, деревянная дверь тихонько приоткрылась.
Мама лишь высунула голову, посмотрела на спящую у меня на плече Тику и без единого слова закрыла дверь. Но перед этим в щель на миг успела заглянуть тетя Юри. Она прижимала ладонь ко рту.
◇
Открыв глаза, Тика почувствовала незнакомый запах.
Пахло шерстяной тканью, какао и стиральным порошком. Она подняла лицо — совсем рядом темнела линия подбородка Тору.
Тика подскочила как ошпаренная. Плед соскользнул на ступеньку ниже.
Тору молча поднял его, аккуратно сложил и положил себе на колени.
«Я спала.
На плече у Тору. На первой ступеньке его дома».
Она хотела спросить, сколько прошло времени, но посмотрела на поднявшееся солнце и передумала.
Осталось двадцать восемь.
Число, всплывшее в голове еще утром, никуда не исчезло. Хотелось, чтобы оно замерло и больше не уменьшалось. Но стоило об этом подумать, как пришло понимание: завтра от него убавится еще единица.
— ...Прости.
— Ничего.
Голос Тору звучал с той же ровной прохладой, что и вчера. С той же, что и все десять лет.
И от этого Тике вдруг стало по-настоящему страшно.
Она уже готова была выпалить «я не слышала», но вовремя прикусила язык.
«Это я тебя не слушала». Она сама признала это совсем недавно. И брать свои слова назад Тика больше не хотела.
◇
Ближе к полудню Тика поднялась на ноги.
Вернув мне плед, она сделала шаг с первой ступеньки вниз, на асфальт. А затем повернулась:
— С понедельника я буду слушать. Все, что ты скажешь, Тору.
Голос ее звучал непривычно твердо.
Все десять лет по дороге домой говорила она, а я лишь слушал.
— Мне больше нечего рассказывать.
Я ответил привычным, спокойным тоном.
Тика закусила губу, но взгляда не отвела:
— И все равно буду слушать.
Она дошла до темно-синей двери, взялась за ручку и еще раз оглянулась на меня.
Дверь захлопнулась.
Едва она скрылась, из нашей прихожей вышла тетя Юри.
С усталым после ночной смены лицом, запахивая полы пальто, она улыбнулась мне:
— Тору-кун. Тяжелая она, наверное?
— Да нет.
— О том, что не спала трое суток, она, конечно же, промолчала. Хотя по лицу и так все видно было.
Тетя Юри посмотрела в сторону темно-синей двери и чуть понизила голос:
— Знаешь, она ведь только что спросила меня, где дома будильник. Да откуда ему взяться? Как потеряла в первом классе, так новый и не заводили...
Не дожидаясь моего ответа, тетя Юри поклонилась со словами: «Спасибо за гостеприимство», — и пошла к себе.
Днем я собрал в своей комнате вторую картонную коробку.
Укладывая книги с нижней полки шкафа, я приоткрыл окно для проветривания. Ноябрьский сквозняк выдул терпкий запах упаковочной ленты наружу.
Мама, проходившая мимо с охапкой выстиранного белья, притормозила у открытой двери:
— Тика-тян и в понедельник придет.
— Я скажу ей, чтобы не приходила.
— Скажешь — все равно придет. Она же дочь Юри.
Мама усмехнулась, перехватила белье поудобнее и вдруг стала чуточку серьезнее:
— Тору. А ведь ты за десять лет ни единого дня не пропустил.
— Пропускал, когда была температура, — возразил я, заталкивая очередной томик в угол коробки.
— Всего два раза, — бросила мама и спустилась по лестнице.
Одинокий звук отрезаемого скотча прокатился по комнате и угас.
А за открытым окном из соседнего дома до самого вечера то звенел, то затихал, то снова надрывался звонок будильника.

Комментарии

Загрузка...