Разумеется, он понимал, что пока это лишь его собственные выдумки. На деле Эллинор ни разу не вела себя с ним так и даже намёка на подобное не подавала.
Но чересчур драгоценное, как это всегда бывает, вселяет страх в того, кто им владеет. А в Кертиса, которому не раз приходилось терять дорогое, — тем более.
Это была первая после потери всей семьи причина, ради которой хотелось жить. Терять то дорогое, что он с таким трудом обрёл, ему не хотелось. Эта трепещущая тревога и заставляла его выдумывать себе страхи.
И ничего тут не поделаешь. Ведь для него это был вопрос выживания. Тот, у кого с жизнью его связывает много нитей, может и посмеяться: неужели из-за такого пустяка ты готов от жизни отвернуться? Но для того, у кого нить, связывающая его с миром, одна-единственная, она и вправду не может не быть нитью жизни.
А потому, поневоле придя в отчаяние, Кертис с сосредоточенным лицом снова перебрал камни. Он даже перерыл весь сейф — а вдруг там есть какая-то ценность, которой он не заметил.
Но, сколько он ни разглядывал, сколько ни перечислял про себя родословную камней, сиявших перед ним, ничего по душе не находилось. Он подумал даже, не забрать ли всё это разом и не сложить ли ей в объятия, но и это не давало полного удовлетворения.
Что же ей дать, чтобы Эллинор от меня не ушла?
Теперь мысли его ушли от желания подарить ей камень получше и перешли к тому, как доказать ей свои чувства.
Что же ей подарить, чтобы она осталась довольна? Что дать, чтобы она порадовалась и подумала, что можно и подольше побыть рядом со мной...
То, что взгляд его, пока он всё тёр подбородок, мимоходом упал на собственные пальцы, вышло случайно.
В полутёмном помещении сквозь узкую щель едва пробивался свет. Чёрный перстень на мизинце, отразив этот слабый свет, блеснул, точно глаз монстра.
Кертис неотрывно смотрел на перстень с печатью своего рода, который, как считалось, был вырезан из зуба злого дракона.
Перстень дома Шиермайум не блистал, как перстни других родов, куда вставляли камни. Но, вопреки его скромному виду, сила его была немалая.
Как перстень одного из четырёх великогерцогских домов империи, как перстень одного из курфюрстов, имеющих право избирать императора. И прежде всего — как перстень главы рода Шиермайум, носящего звание хозяев Севера, он внушал подлинное почтение. От него веяло величием, перед которым не могли держаться свободно ни прочие аристократы империи, ни даже сам император.
Разумеется, вопреки тому, что о нём говорят, великогерцогский дом Шиермайум вовсе не был так уж безупречно благороден. Ведь на деле они были родом героев, которые так и не сумели уничтожить злого дракона.
И всё же той жертвой, которую они в исступлении приносили ради защиты империи, и той честью, что была на этой жертве выстроена, он мог гордиться без стыда.
— Самое драгоценное, что я могу дать. Самое ценное из всего, что я способен ей отдать...
Повторив вслух ту же фразу, что бормотал про себя, пока бежал в кабинет, Кертис провёл рукой по родовому перстню, всегда казавшемуся ему таким тяжёлым.
И вправду это было лучшее из того, что у него было. И из всего, что он мог дать, пожалуй, единственное, что ей подходило.
Честь моего рода. Самый достойный человек из всех, кого я знал. Вспомнив смерть брата, Кертис не стал больше медлить и потянулся к сейфу. А потом достал маленькую коробочку, спрятанную в самой его глубине.
Взяв в руки коробочку, где лежал второй перстень с печатью — тот, что он носил, будучи наследником, — Кертис не колеблясь двинулся с места. Кое-как запихав обратно в сейф сокровища, разложенные на полу, он вышел из тайника и пересёк кабинет.
Размашисто подписав бумаги помощников, что уже составили прошения об отпуске и ждали резолюции, он распахнул дверь. Широкими шагами торопливо прошёл коридор и взлетел по лестнице, перешагивая через три ступени.
Не обращая внимания даже на слуг, что удивлённо оборачивались — не случилось ли чего, — он шёл почти бегом. Нет, он и вправду бежал так, что перехватывало дыхание, по замку, где даже ковры лежали чинно и строго.
Такого он не делал с тех пор, как мать растерзал монстр. Отбросив и великогерцогскую степенность, и взрослую солидность, Кертис бежал, задыхаясь, как мальчишка, прижимающий к груди подарок.
Сердце билось до странности быстро. Дыхание, которое от такой пробежки сбиться никак не могло, путалось как попало, а в сузившемся поле зрения отчётливо была видна лишь дверь спальни — его цель.
Не разбирая, от чего это — от свободы, что дало ему брошенное приличие, или от волнения и напряжения, ради которых он это приличие и бросил, — Кертис усердно бежал туда.
Но перед самой дверью комнаты, где спала та, кому он хотел вручить подарок, он резко остановил свои неудержимые ноги и перевёл дух.
Выровняв сбившееся дыхание, он поправил волосы. С тревогой посмотрел на неказистую коробочку, которую в спешке вынес, так и не завернув как следует, потёр её рукавом так и этак, а потом глубоко вдохнул и посмотрел на дверь.
Лишь после нескольких глубоких вдохов он набрался смелости открыть дверь. Желая только одного — чтобы Эллинор ещё спала, — Кертис на цыпочках миновал смежную гостиную и открыл дверь спальни.
— Кертис?..
Но та, о ком он молил, чтобы она спала и чтобы он увидел, как открываются эти сияющие янтарные глаза, уже проснулась.
В глазах Кертиса, по которым скользнуло разочарование, отразилась Эллинор в растрёпанном виде, полулежащая, прислонившись к изголовью. Похоже, она подняла с пола и надела то, что там валялось: в кое-как наброшенном смятом пеньюаре она удивлённо посмотрела на него, а потом с облегчением улыбнулась.
— Я думала, вы куда-то ушли.
От этих слов Кертис почувствовал, как дыхание, которое он еле успокоил, снова сбивается. Холодный пот, который, как ему казалось, давно высох, выступил опять, и поле зрения снова сузилось.
— Куда бы я ушёл...
Открыв горло, что само собой сжималось, он с трудом ответил. Кертис мысленно заметался оттого, что вопреки его намерению вышло резко, а Эллинор на эти слова только весело рассмеялась.
— И правда.
— ...
— И чего я так испугалась — куда бы вы делись.
В её словах слышалась какая-то горькая усмешка над собой, и Кертис ничего не сказал, а лишь молча смотрел на Эллинор.
Только теперь он заметил, что тьма совсем рассеялась и наступило сияющее утро. Лишь увидев мягкий солнечный свет, что плавал у кровати, будто свет был только рядом с ней, мужчина понял: ночи здесь больше нет.
Северное солнце освещает мёрзлую землю совсем недолго. Оно побудет рядом с теми, кто всю ночь дрожал от холода, обидно короткое время — и безжалостно повернётся спиной к протянутым рукам и скроется за горами.
Но мужчина, что родился и вырос там, где монстры ближе всего, хоть и знал об этой холодности, почему-то именно в это мгновение впал в заблуждение, будто солнце останется на одном месте навсегда.
Не исчезнет прежде, чем оттают обмороженные ноги; и темнота не поглотит мир снова, будто короткий день был всего лишь миражом.
Будто солнечный свет останется здесь. Не исчезнет, не будет никем проглочен и всю его жизнь будет сиять на том же самом месте...
Эта немыслимая надежда и вера медленно вели его туда, где был свет.
Кертис, точно подсолнух, поворачивающий голову к солнцу, слепо двинулся к её кровати, где парил солнечный свет.
С каждым шагом глазам делалось всё больнее, будто он приближался к солнцу. Чувствуя, как режет глаза и горит горло, Кертис всё же не остановился и наконец дошёл до кровати, где была Эллинор.
Всё это время Эллинор с улыбкой на губах наблюдала за тем, что он делает. Она смотрела на его донельзя напряжённое лицо с недоумением и удовольствием, а потом тихо рассмеялась, точно глядя на паяца, что валяет дурака.
Но даже она, такая безмятежная, растерялась, когда мужчина опустился на колени у кровати.
— Кертис?..
— У меня есть кое-что для вас.
На зов Эллинор Кертис чуть дрожащей рукой поднял коробочку и открыл её.
Он с опозданием понял, что это похоже на второе предложение руки, но что упаковка слишком убога, а перстень слишком неказист, чтобы посметь так это назвать, — и всё же ничего другого он в это мгновение сделать не мог.
Отодвинув подальше упрёки самому себе за чрезмерную спешку, Кертис протянул ей коробочку, что мелко дрожала вслед за рукой.
— Это перстень с печатью рода Шиермайум.
Если говорить о самом драгоценном, что он мог отдать, то ничего, кроме этого, у него, пожалуй, и не было.
Самое достойное, что есть в моей жизни, похожей на проклятие. То единственное, что можно показать без стыда.
Вложив в этот жест гордость, что помогала ему выносить его страшную жизнь, он с мольбой в сердце протянул перстень ей.
— Вам я вручаю честь моей семьи.

Комментарии

Загрузка...