Когда наследник жестом велел прекратить поклоны, Томас распрямил спину и осторожным косым взглядом оглядел его.
Прежде, прослышав о выезде, он видел наследника издали, но то был, если по правде, беглый взгляд из толпы зевак, а рассмотреть его так близко доводилось впервые.
Одной половиной души Томас держал в себе благоговение подданного империи, другой — дерзкую мысль: годится ли этот человек в мужья драгоценной агисси, — и придирчиво его разглядывал.
Для начала одной внешностью наследник с лихвой перекрывал проходной балл. Иссиня-чёрные волосы, в которых, казалось, и солнечный луч заплутает, и благородно сияющие тёмно-синие глаза — то, что Томас знал лишь по слухам да газетам, — ярко озаряли лицо, которое иначе могло бы показаться просто смазливым.
Более того, это аристократическое лицо в сочетании с крепким, выдающим рыцаря сложением сияло ещё ярче, а та властная внушительность, какой отмечены одни лишь правители, делала прозвание «хозяин Севера» ничуть не натянутым.
Но важнее наружности — то, что внутри. Тем более для той, кто, как агисси Эллинор, идёт за мужем совсем одна, без единой родной души.
Однако любоваться точёной, будто резцом выточенной, статью наследника Шиермайум пришлось недолго: Томас с озабоченным лицом принялся следить за его повадкой.
Казалось бы, много ли разглядишь при беглом взгляде, но Томас был старик тех лет, в какие и десять лет назад впору было бы уйти на покой. А старик, что дожил до этих лет и не помер, платой за прожитое непременно получает глаз на людей.
А потому Томас — который хоть и не поручился бы головой, но брался угадать девять раз из десяти — осмотрительно приглядывался к тому, как держится аристократ.
Всю жизнь он прожил кучером при знати. И чем дольше старался не перечить господским настроениям, тем безошибочнее угадывал, каков нрав у того или иного хозяина.
Стало быть, он мог утверждать наверняка: этот господин не из тех, кто станет срывать зло по пустякам или распускать руки за то, в чём слуга не виноват.
И в тот самый миг, как он в этом уверился, Томас невольно перевёл дух с облегчением.
Слава богу. Он и так знал это по густым слухам да добрым толкам, что доходили окольными путями, но всё же изводился тревогой на всякий случай, — а теперь, поняв, что волноваться и вправду не о чем, расслабил плечи.
По крайней мере не из тех, кто, когда пыл остынет, вдруг припомнит недополученное приданое да станет обижать нашу агисси.
По правде, и одного этого было довольно. Дитя вроде Миа — ещё куда ни шло, но Томас, старик, поживший на своём веку сполна, на всякую там любовь особых надежд не возлагал.
Разумеется, будь меж супругами такая страсть — и говорить нечего, славно бы вышло. Да и соединиться, если возможно, с тем, кого носишь в сердце, — оно, конечно, радостнее.
Да разве долгая жизнь его не научила? Как ни прекрасен цветок, а однажды увянет; и солнце, что мнилось вечным, всё одно уйдёт за окоём.
Томас, что с каждой новой морщиной всё выше ставил не переменчивые чувства, а нечто более прочное, рассудил: и этого довольно.
Мир — не сказка. Этого и хватит.
Вот так, размышляя, Томас отступил на шаг и наблюдал, как наследник раздаёт то одно, то другое распоряжение.
И тот, что всё это время будто молча что-то проверял, вдруг повернул голову в сторону, где стоял старый кучер.
Синие глаза, будто вобравшие в себя студёную пору, вблизи оказались куда темнее и глубже синевой, чем виделись украдкой, искоса. И властная тяжесть, разлитая в этом цвете, — тоже.
Оттого ли, что он всё подглядывал, а тут встретился взглядом в упор? Или оттого, что дух, которым веяло от наследника, и впрямь был не как у простого смертного?
Отчего-то оробев, точно мышь перед змеёй, Томас невольно вжал голову в плечи.
— Доброе утро, наследник.
Но напрягся он напрасно. Взгляд сэра Кертиса Шиермайум был устремлён вовсе не на него.
— По счастью, и погода недурна для дальней дороги. Какое облегчение.
Томас, невольно склонивший было голову, при голосе виконта Астера — за спиной, со стороны крыльца — и вовсе отступил в сторону.
Послышалось, как наследник, немного помолчав, сдержанно отвечает на развязное приветствие человека, которому вскоре предстояло стать ему тестем:
— Да, к счастью. Только боюсь, не вышло ли невежливо, что я прибыл так рано.
— Да что вы, для такой дали иначе и нельзя. Даже выехав сейчас, вы доберётесь до Севера ещё очень нескоро!
Виконт Астер, в одиночку раскатисто хохотнув над собственной, ничуть не смешной остротой, с деланым добродушием продолжил:
— Так жаль, что не выходит поехать вместе, но раз хоть погода такая славная, всё-таки на душе спокойнее.
Виконт Астер с супругой решили отправиться на Север неделей позже, а не ехать вместе с новобрачной.
Отчасти — чтобы уладить дела дома, отложенные из-за хлопот со свадьбой; отчасти — из деликатности к молодым, что поженились наспех, без положенного срока помолвки.
Хотя, разумеется, всё это одни отговорки: куда вероятнее, что ехать в такую даль бок о бок с зятем, при котором чувствуешь себя стеснённо, им было попросту не по себе.
— И всё же тревога берёт своё, ничего не поделаешь. Уж будьте так добры, позаботьтесь о нашей Эллинор.
— Вполне понимаю ваше беспокойство.
Тревожится он, как же. На слова виконта Астера — на слух Томаса донельзя гнусные — Кертис ответил ровно и просто:
— Приложу все силы, чтобы госпожа Эллинор ни в чём не знала неудобства.
Учтивость наследника пришлась Ксавьеру Астеру по нраву, и он довольно улыбнулся. Улыбка эта отдавала даже надменностью.
Едва совладав с бровями, что сами собой хмурились, Томас только теперь заметил агисси, стоявшую у Астера за спиной.
До чего же хороша. Стоило Томасу увидеть Эллинор, что скромно стояла подле виконта Астера, как морщины его загнулись в другую сторону.
Агисси Эллинор, что нынче отправлялась в имение мужа, была в бледно-розовом, точно весенний цвет, парчовом платье и белой кашемировой шали. Она выглядела ещё изящнее, чем на балу дома Анворт, которым Томас когда-то восхищался.
Да, ей по рождению и полагалось всегда носить такие наряды. А теперь она знатная госпожа, которой впору облачаться в куда более дорогое.
В один миг расплывшись в умилённой улыбке, Томас слушал виконтессу Астер:
— Плащ, муфту и кожаные перчатки, что могут понадобиться в дороге, я распорядилась уложить отдельно и погрузить в карету. А горничная, которой поручено смотреть за Эллинор в пути...
— Я здесь, госпожа. Меня зовут Софи.
— Да, Софи. Эллинор впервые едет в такую даль, оттого мне и тревожно. Уж будь добра, позаботься о ней как следует.
Несколько раз наказав что-то горничной с угрюмым лицом, Сузанна тихо вздохнула и повернулась к Эллинор, что ждала подле неё.
— Что ж, Эллинор...
— Как доберусь, напишу вам, матушка.
— Не нужно. Просто отдыхай себе спокойно. Я ведь и сама скоро поеду следом — всё равно не успею его получить.
Сузанна, до последнего разыгрывавшая любящую мать, с напускным сожалением потрепала её по плечу. Эллинор ответила на это лёгкой улыбкой и посмотрела вперёд.
Кертис протягивал руку, готовясь сопроводить невесту.
Пора незаметно повернула на исход лета, и солнечный свет, что вслед за понемногу убывающими днями сделался мягче, играл над иссиня-чёрными волосами Кертиса, точно нимб.
Что-то, верно, ей при взгляде на него припомнилось: Эллинор с чуть порозовевшими щеками перевела дыхание и протянула руку.
Белая рука новобрачной вспорхнула, точно птичка, и благополучно опустилась на чёрную ветвь.
Томас молился, чтобы наследник стал для неё уютным гнездом, надёжной оградой для юной агисси, которой так долго пришлось скитаться под дождём.
— Что ж, до встречи на Севере.
Мужчина, подобный вековому дереву, которое не расколоть и молнии, отвесил поклон и, ведя агисси под руку, зашагал к карете.
Не в силах вытерпеть даже этот краткий миг, юная агисси то и дело украдкой поглядывала на красивое лицо мужа.
Ох ты. Углядев это вконец влюблённое лицо, Томас улыбнулся — сладко, с горьким послевкусием.
Уловив в своей агисси нежное, будто только что вылупившийся цыплёнок, обожание — какого у этого аристократа, похожего на мраморное изваяние, верно, и в помине нет, — Томас тихонько вздохнул.
Он был слишком стар, чтобы верить в сказки. Слишком давно понял, до чего вздорны все эти россказни про вечную любовь.
И всё же хотя бы в этот миг Томасу, вопреки всякому здравомыслию, захотелось помолиться.
Пусть же к нашей агисси явится волшебник, что исполняет желания.
Пока он молился, дверца кареты затворилась.
Томас затуманенными от воспоминаний морщинистыми глазами смотрел вслед прекрасной карете, что покидала особняк Астеров.

Комментарии

Загрузка...