Полная заботы тревога и теплота, что передал ей Олден, были сожжены, но нарочно давать это понять и ранить его она не собиралась.
«Дорогому господину Олдену Барнетту».
Впервые за долгое время начав письмо не с дежурного приветствия, а со слов участия, идущих от сердца, Эллинор ненадолго остановила перо и посмотрела в пустоту.
«Дорогому», значит.
То, что взгляд её скользнул к правой руке, перевязанной мужчиной, о котором она невольно принималась гадать — кому бы такие слова говорил он, — случилось безотчётно.
Эллинор посмотрела на руку, которую, как он и велел, прилежно обеззараживала и смазывала лекарством, и снова повернулась к листу.
День свадьбы был назначен в срок, поспешный до удушья, но мелькнула ребяческая мысль: пусть бы его назначили ещё раньше.
* * *
— Лорд Шиермайум.
Небо было на редкость ясным. Засмотревшись невольно в широкое окно зала аудиенций, куда приятно лилось солнце позднего лета, Кертис на зов императора вновь повернул голову.
Человек, заставивший его обернуться, был мужчиной средних лет с проседью в волосах.
В его возрасте до старика было ещё далеко, однако в глаза бросались чересчур обильные седина и морщины; взгляд же, напротив, был молод до странности.
— Так вот ради этого ты отверг единственную дочь моего кузена? Чтобы жениться на женщине, с которой тайно крутил роман?
Эти глаза, светясь затаённым озорством, силились поддеть статного молодого человека напротив. Кертис же лишь склонил голову и сделал покаянный вид.
— Экая скука с тобой, право.
Попеняв так, нынешний император империи Калинд, Бернард Чемберлен, поднял чашку с чаем.
Он лишь для виду цокал языком — на деле же эта прямолинейная, лишённая всякой гибкости основательность была ему по душе.
И колкость про единственную дочь кузена на деле была лишь окольным способом выразить: хорошо, что он этого не сделал.
В глубине души император был доволен: тот не женился на его родственнице — и значит, не поверг центральную политику в смуту.
И вовсе не потому, что он остерегался роста могущества дома великого герцога Шиермайум. Бернард давно знал: больших притязаний на императорский трон наследник не питает.
Избранный императором по голосам большинства курфюрстов, Бернард Чемберлен происходил из королевского рода Риагона, что владел востоком империи. Ещё в бытность наследником дома Чемберлен он вызывал настороженность остальных курфюрстов — и всё же, невзирая на бесчисленные препоны, обошёл соперников и с лёгкостью занял трон.
Причина, по которой ему удалось собрать большинство голосов, была проста: Чемберлен благополучно удержал срединное положение между двумя курфюрстами.
Между домами Вандербильт и Медиан ещё при позапрошлом императоре пошла трещина; взвешенно наблюдая за нею со стороны, Бернард вобрал сдерживающие голоса обоих домов — и так смог стать императором.
Глупцы судачили, будто трон достался ему задаром, на чужой распре, но те, кто внимательно вглядывался в его правление, не могли не признать за ним политического таланта.
Выжидательность и нейтралитет Бернарда были расчётом, выверенным до мелочей. Беспрестанно балансировать между западом и югом, чьи главные промыслы отчасти пересекались, — да так, чтобы ни одна сторона не осталась в обиде, — дело, немыслимое без отточенного искусства держаться.
Однако, взойдя на трон таким путём, впоследствии он не особенно сдерживал дом великого герцога Шиермайум.
Во времена, когда он был наследником дома Чемберлен, о подобном нельзя было и помыслить. Бернард всегда подозревал дом Шиермайум — дом, что за великие заслуги при основании империи стал родом курфюрстов и с тех пор, как говорили, ни разу не возжелал трона.
Но теперь, когда, став императором, он узнал о тайном договоре, — подозрений больше нет.
Что в них нет нужды, ему доказали хранившийся за печатями документ и свидетельство долгих лет.
— Прежний великий герцог Шиермайум сделал в своё время тот же выбор, что и ты.
Отрадно ему было оттого, что наследник Шиермайум, послушавшись собственного сердца, берёт в жёны дочь захудалого рода, — и не просто потому, что тот не поджёг заново едва угомонившуюся политику.
— Порой мне и самому его не хватает...
А оттого, что это словно подтверждало глупую прямоту, текущую в их крови, словно служило доказательством: и он — верная шиермайумская кровь.
— А невеста знает о тайном договоре?
— Ведь великой герцогиней она пока не стала.
Услышав этот верный долгу ответ, император восхитился — и вздохнул.
Жалость к молодой невесте едва не разомкнула его уста, но, тотчас осознав своё положение, он вновь сомкнул морщинистые губы.
— Один год?
Вместо слов сожаления сидящий на троне человек прошептал, понизив голос:
— За год дитя, что продолжит род, должно быть зачато — непременно.
Наследник, до сих пор исправно отзывавшийся на каждое слово императора, лишь на эти слова не ответил ничего.
Он всё молчал и молчал и, только когда император, словно принуждая, повторил ещё раз, поднял опущенные глаза и посмотрел на него.
— У меня есть племянник, так что всё в порядке.
Тёмно-синие глаза того, кто спустя десять лет наконец примет титул и станет великим герцогом Шиермайум, блеснули пустым светом.
— Этот ребёнок и продолжит род дома Шиермайум.
* * *
Сборы на Север подошли к концу лишь тогда, когда была распродана без малого половина состояния Сузанны Астер. К тому же времени Эллинор сняла с руки повязку и теперь тихо рассматривала правую ладонь с оставшимся на ней бледным шрамом.
Посередине ладони и у правого её края виднелись тонкие полоски. Отрешённо гадая, останутся ли они до самой смерти, Эллинор перевела взгляд на другую руку.
На безымянном пальце левой — чистой, не в пример правой, — сидело кольцо с крупным изумрудом.
Камень был огранён так искусно, что всякий раз, когда в открытое окно вливался солнечный свет, вспыхивал переливчатым сиянием, до боли слепя ей глаза.
Но по-настоящему ей полюбилось не это кольцо, привезённое женихом на другой день после предложения, а иное.
И Эллинор обернулась, ища не то, что было подогнано точно по её безымянному пальцу, а то, что сидело свободно.
Кольцо, которое сэр Шиермайум словно бы временной мерой надел ей на руку в ту ночь, когда прозвучало предложение, о каком она не смела мечтать и во сне, смирно спало в старой бархатной шкатулке на столе.
Эллинор, выкроившая среди хлопот время, чтобы выйти купить вещь, предназначенную для него, с маленькой коробкой в руках пересекла комнату и направилась туда.
Пока она добиралась до торгового квартала и обратно, солнце почти село, и в комнате уже стелился закатный свет.
Тёмно-синей шкатулки на столе, где переливался оранжевый отсвет, Эллинор коснулась лишь кончиками пальцев.
Мягкий ворс, местами жёсткий, будто от свалявшейся пыли, отпечатывался на подушечках пальцев.
Постояв немного над нею, Эллинор опустила маленькую коробку, которую держала в руках, и подняла шкатулку с драгоценностями.
У этой памятки, оставленной ей матерью, проржавели петли и защёлка. Особенно истёрлось место у скобы, где, похоже, когда-то висел маленький замочек; бережно огладив и его, Эллинор медленно открыла шкатулку.
Внутри шкатулки, открытой с такой осторожностью, точно это была фамильная реликвия, пожалованная императором, красовалось кольцо тонкой, изысканной работы, лучащееся переливчатым светом.
Но в шкатулке величиной с две сложенные вместе ладони эта драгоценность была единственной.
Потухшим взглядом Эллинор обвела пустоватое нутро шкатулки.
Ей вспомнился миг, когда она открыла её в той комнате, где, точно звёзды, были рассыпаны осколки стекла.
В шкатулке, открытой с невольно затеплившейся надеждой, не оказалось ничего.
Не в силах этому поверить, она долго лишь молча смотрела. И даже, как дурочка, оглядела всё вокруг — не пристало ли к чему-нибудь, не упало ли куда.
Но сапфирового ожерелья, что оставила мать, не нашлось нигде, и вскоре Эллинор оставалось лишь признать:
Материнской шкатулки нет. Вернее — она пропала.
Шкатулка эта наверняка долгие годы простояла в углу кладовой; кто-то из нечистых на руку слуг, прознав про неё, тайком сломал замочек, а найдя внутри ожерелье, потихоньку его унёс.
Чтобы это понять, не нужно было долго думать. Можно было даже не трогать сломанную скобу — довольно было взглянуть на пыль, набившуюся в уголки.
Но Сузанна, конечно, того не знала. Приказала горничной разыскать шкатулку и, думая лишь о том, как бы поскорее сбыть её мне, принесла, даже не открыв, не проверив.
Мачеха, с виду такая дотошная, порой допускала подобные оплошности. Как в детстве, когда Эллинор впервые отправляли в восточную школу-пансион: забыв собрать ей бумаги для зачисления, она на целый день обрекла её на положение чужачки.
Умысла в том наверняка не было, и Эллинор не стала держать зла. Лишь подолгу вглядывалась в пустую шкатулку — и воображала.
Какого цвета был тот сапфир, что мать хотела мне отдать? Слышала, то было колье «мартини» — уж не одно ли из маминых ожерелий, которые я знала?..
Сожаление об этом вопросе, ответа на который не узнать вовек, так и не дало ей выбросить шкатулку.
И вместо того чтобы убрать её прочь, Эллинор вложила внутрь ещё одно воспоминание.

Комментарии

Загрузка...