— Я помогу тебе благополучно вернуться домой.
Сэр Шиермайум прижался губами к гниющему лбу рыцаря, что трясся от ужаса перед вплотную подступившей смертью.
На его красиво очерченные губы налип отвалившийся клочок плоти.
— Туда, где ждёт семья, ты скоро вернёшься.
Даже там, у входа, поодаль от ложа больного, запах едва можно было вынести. А каково сносить этот смрад под самым носом.
— Ва... ваша светлость...
И всё же сэр Шиермайум, не дрогнув ни единой бровью, не допустив в глаза ни тени презрения, повторял одно и то же:
— Ты будешь жить. Ты будешь жить, сэр Окли.
В тот день Эллинор так и ушла из палатки, не успев произнести слова благодарности.
Потому что всем телом ощутила: сюда ей вторгаться не дозволено.
Но то, что случилось в тот день, надолго засело в глубине её памяти и возвращалось снова и снова, в любую минуту.
Как он целовал гниющий лоб больного. Глаза, что вместо ужаса и желания бежать рвались утешить его — пусть даже белой ложью.
Не такие, как у моего отца, не желавшего ни на секунду смотреть на умирающую мать...
— Госпожа Эллинор.
Оклик, полный осязаемой яви, выдернул её из плена прошлого.
Эллинор, словно человек, которого вытащили из тёплой воды, с чуть отрешённым лицом подняла глаза на стоявшего перед ней мужчину.
В конце концов рыцарь, отравленный ядом ящеролюда, смерти не избежал. Утешение Кертиса Шиермайума так и осталось белой ложью, не сумев обернуться явью.
Но тело его, как ей рассказывали, и вправду обрело то, о чём он говорил. Живым он домой не вернулся, но хотя бы плоть его обрядили начисто и отправили на родину.
Вспоминая чёрный гроб, что увозили на повозке отходившего войска, Эллинор пристально смотрела снизу вверх на мужчину с застывшим лицом.
С того всё и началось — с того, что Эллинор Астер принялась собирать сведения о Кертисе Шиермайуме.
Истории о любимом народом великогерцогском доме вразнобой сыпались из всех газет, но статей о том, как на самом деле устроена армия под его началом, было не так много. А о том, как он обходится с убитыми и ранеными, не писали почти вовсе.
И всё же она собирала статьи о нём уже три года. В альбоме Эллинор, цеплявшейся за каждую мелкую зацепку, в конце концов осели и добрые рассказы о том, как он печётся о павших.
С каждой аккуратно вырезанной и наклеенной заметкой чувство к нему росло. Кто-то, может, и поднял бы её на смех — мол, влюблена в собственную выдумку, — но Эллинор, видевшая и почувствовавшая его наяву, знала: её вера в него не из числа пустых.
Он и вправду был не таким, как её отец. Как не сумел пройти мимо умирающего оруженосца, так не оставит без внимания и больную, угасающую барышню.
В конце этого расчёта у Эллинор осталось одно-единственное желание.
Получить от него поцелуй перед смертью.
Ведь Кертис Шиермайум не из тех, кто станет смеяться над последним желанием женщины, что долго любила его без ответа.
Одной из причин, по которой Эллинор, услышав смертный приговор, не впала в отчаяние и тоску, а сумела держаться бодро, было как раз это. Потому же и близкий конец казался ей скорее счастливым случаем.
Поначалу она собиралась так: сведёт с наследником великого герцога хоть какое-то знакомство, а после, когда тот растеряется от её безрассудства, объяснит ему свои обстоятельства.
Что та, кого он спас три года назад, — это она. Что там она видела, как сэр перед смертью целует в лоб солдата. И что ей самой суждено покинуть этот мир меньше чем через год.
А потому — лишь однажды. Один-единственный раз, как тогда, она думала вымолить, чтобы он склонился к ней губами.
Пусть бранят попрошайкой, что клянчит подаяние, — ей было всё равно. Перед лицом смерти всякий забывает о стыде. Какая-то там честь, которую полагается беречь, — ничтожный пустяк против желания, что непременно хочешь исполнить перед уходом.
Вот почему сегодня Эллинор собиралась во всём ему признаться — что дни её сочтены.
— Брак со мной не принесёт вам счастья, госпожа Эллинор.
Пока наследник Кертис Шиермайум сам, обращаясь к ней, не обронил слово «брак».
— И то, чего вы желаете, тоже не сбудется.
Брак с ним. Мечты о предложении. Да она не то что не мечтала — и помыслить о таком не смела.
— Как сказать.
Но Эллинор, будто его вздорная догадка попала точно в цель, будто она и впрямь подбиралась к нему ради замужества, заулыбалась во весь рот.
— Это, по-моему, можно узнать, только испытав на себе.
Она вытворяла всё это вовсе не в надежде, что, дожми она его посильнее, он и впрямь сделает предложение. Случись так — лучшего и желать нельзя, но истинная цель Эллинор пока оставалась прежней.
— Право же, сэр, вы, кажется, чересчур себя недооцениваете.
Хорошо бы его губы коснулись её лба. Если можно — пока плоть её не сгнила. Пока не пошёл запах тления.
На худой конец она думала зазвать его хоть на собственные похороны и доказать, что слова её были правдой, — но, если выйдет, Эллинор хотела исполнить желание ещё при жизни.
— Что, если вам прибавить немного уверенности в себе, сэр?
Когда торгуют, сперва заламывают высокую цену, потом сбрасывают её разом, а следом называют ещё более низкую, справедливую, — и тогда покупатель берёт охотнее.
Эллинор знала, что и с просьбой так же. Знала, конечно, и другое: заломи поначалу слишком несуразное — и человека только заденешь, добившись обратного.
— Простите, если это была слишком большая дерзость. Только мне хотелось бы, чтобы вы знали: у меня есть на то свои причины.
Заметив, что на красивом лице Кертиса досада проступила яснее прежнего, Эллинор продолжила:
— Вы только что сказали, что у меня найдётся выбор и получше, сэр.
— Что бы вы ни выбрали, это будет лучше меня, госпожа Астер.
— Вы правда так думаете?
На сей раз спросила не ради уловки, а от чистого сердца.
— Вы правда, правда так думаете?
— Да.
Кертис обманул её, не дрогнув лицом:
— Кто угодно сумеет сделать вас счастливее, чем я.
Ночной дождь негромко стучал по глади тихо текущей реки, и звук растекался окрест. В недалёком жилом квартале занялся тёплый, мягкий огонёк — верно, кто-то проводил там счастливый вечер.
— Морис О’Доннелл, жених, которого выбрали мне родители, — глава торгового дома, и лет ему больше, чем моему отцу...
Ничего не поделаешь. На фоне этого покоя, точно сошедшего со страниц сказки, Эллинор бесстрастно решилась клянчить любовь.
— Это место второй жены. Первая жена господина О’Доннелла после нескольких выкидышей занемогла и ушла из жизни. Разумеется, это лишь то, что на поверхности; а правда, верно, в том, что она не вынесла пьяных побоев мужа и сама свела счёты с жизнью.
Умирающая, да ещё с убогой, жалкой подноготной. Даже к лучшему. Стараясь думать об этом равнодушно, Эллинор продолжала:
— Мои родители проталкивают этот брак.
— ...
— И, должно быть, скоро добьются своего. Через два дня, за ужином, назначат и день свадьбы.
Это была чистая правда, без капли лжи и преувеличения. Знал о том Кертис или нет — лицо его не дрогнуло.
— Услышав про моего жениха, вы всё ещё считаете, что любой лучше вас самого?
От недоброго чувства в голос пробралась лёгкая колкость. И всё же мужчина отозвался с непроницаемым лицом:
— Вы, должно быть, заблуждаетесь.
— В чём же?
— Тот, с кем вы свяжете судьбу, будет не тот господин О’Доннелл, о котором вы сейчас рассказали.
Кертис, будто примеряясь к чему-то незримому, всмотрелся в дальний край дороги, затем перевёл взгляд на неё и продолжил:
— Какой отец станет выдавать любимую дочь за такого человека.
На эти слова Эллинор не сдержала горький смешок.
Оказывается, он смыслит в житейских делах меньше, чем думалось. Должно быть, оттого, что вырос в слишком благополучной семье.
Находя его самонадеянную манеру судить не столько неприятной, сколько наивной, и потешаясь над собственным пристрастием, Эллинор мягко ответила:
— Тогда непременно пришлю вам приглашение на свадьбу. Чтобы проверить, чьи слова окажутся правдой.
На это Кертис не ответил. Вместо того он вышел из беседки под дождь и поднялся к дороге.
Лишь с запозданием она поняла, отчего он только что смотрел в ту сторону.
К ним нёсся экипаж, запряжённый огромным конём.
Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже.
./
./

Комментарии

Загрузка...