— Для начала пройдёмте под беседку...
Но даже с запозданием раскусив уловку оставить их наедине, поделать он уже ничего не мог.
Пусть отговорка и была ложью, но то, что она сейчас мокла под дождём, — чистая правда. А рыцарский долг не велит отворачиваться от дамы в беде.
— Вам никак нельзя простужаться.
— Да...
Кертис хотел было снять сюртук и накинуть на неё, но, поняв, что его собственная одежда промокла ещё сильнее, отказался от этой мысли. Отдай он ей сюртук — только прибавил бы мокрой тяжести.
А потому, вместо того чтобы укрыть её, он поспешил в беседку у тропы. Коня, державшегося с напускной важностью, привязал к ближнему столбу.
Он-то думал, это лишь скоро проходящий ливень, но летний дождь, пусть и тонкими струйками, всё не унимался и поливал землю.
Упорный. Повторив про себя мысль, что пришла ему сегодня днём при виде луча, пробравшегося в щель, Кертис встал, заложив руки за спину.
Его не оставляло в покое худенькое тело женщины, мелко дрожавшей шагах в трёх. Цеплялось за взгляд и липнущее к телу, насквозь промокшее платье.
Столичные женщины, верно, зябки. Как бы не схватила воспаление лёгких.
Вспомнив худые плечи, на которых будто и мышц-то не было, Кертис в конце концов не удержался от резкого слова:
— Зачем вы идёте на всё это?
На его голос Эллинор отвела взгляд от коня, что бессмысленно пялился в их сторону, и подняла глаза на Кертиса.
Мужчина и в профиль был хорош. Смахнув рукой в кожаной перчатке дождевую воду, стекавшую по твёрдой линии подбородка, Кертис продолжил:
— У вас, госпожа Эллинор, и без меня найдётся немало вариантов получше.
На это Эллинор обронила смешок, поднявшийся из самой глубины груди, и снова перевела взгляд вперёд.
Сегодня шёл третий день, как она выходила к Иделле ради встречи с ним. В прошлый раз, в кофейне «Летний сад», чтобы его застать, ей пришлось бы прождать ещё неделю с лишним, — так что нынешняя удача далась в несколько раз быстрее.
По правде, даже выходя сегодня из дому, она и не надеялась его встретить. Иделла широка, а когда явится тот, кого ждёшь, знать было нельзя.
И всё же встретились. Случай совпал со случаем. Выбор сошёлся с выбором. И надо же — там, откуда виден тот самый платан, они вдвоём.
А если так — отчего бы не счесть это судьбой?
«Видно, небо всё-таки чувствовало себя передо мной виноватым», — подумала Эллинор и заговорила:
— Самый лучший выбор для меня — это вы, лорд Шиермайум.
— Я того не стою.
— Вы себя слишком недооцениваете.
— Я не шучу, госпожа Астер.
— Я тоже не шучу. Ваша светлость.
Эллинор со светлым лицом улыбнулась и снова взглянула на него. А мужчина с застывшим лицом, с залегшей меж бровей глубокой складкой, окинул её взглядом и тихо вздохнул.
— Я не собираюсь давать вам то, чего вы хотите, госпожа Эллинор...
После короткого молчания он проговорил это, словно увещевая ребёнка. И округлые брови Эллинор чуть приподнялись.
— А чего же, по-вашему, ваша светлость, я хочу?
— Я не намерен наследовать титул великого герцога Шиермайум.
«Что за вздор, что за несусветная чушь», — подумала Эллинор и невольно усмехнулась.
— А потому, само собой, и в брак вступать не собираюсь.
Но наследник Севера выговорил это с лицом без тени улыбки, будто оглашал приговор.
Теперь настал черёд молчать Эллинор. Она прикинула было — неужто так ему противна, что он городит несусветицу, — но, рассудив, что это всё равно ничего не меняет, заговорила:
— Тогда вам тем более следует сделать мне предложение.
Кертис, сдвинув брови, глядел на неё сверху вниз, как на собеседника, с которым не сговориться. Ответив улыбкой на его недовольное лицо, она продолжила:
— Я ведь хочу за вас замуж не оттого, что мечтаю стать великой герцогиней Шиермайум, а просто оттого, что хочу стать женой сэра Кертиса, — потому и жду предложения.
На самом деле хотела она вовсе не предложения.
Эллинор желала лишь одного.
Перед смертью — принять от него поцелуй в лоб.
Глядя в синие глаза, что смотрели на неё, как на совершенно непостижимое существо, Эллинор унеслась в прошлое — туда, где впервые подумала, что эти глаза прекрасны.
Три года назад, в ночь, когда напали твари, пансион Роделайн в буквальном смысле обратился в сплошной разгром.
Ворвались не одни лишь орды гоблинов. Куда большей бедой были ящеролюды, что вели их за собой.
Высокий ум позволял этим тварям, подобно людям, владеть оружием, и они грозили рыцарям клинками, смазанными смертельным ядом. Стоило яду коснуться — и плоть тут же начинала гнить; он был так ужасен, что от одного вида раненых после снились кошмары.
И всё же, если учесть, что ящеролюды явились не поодиночке, а целой сворой, урон пансиону вышел невелик. Поломанной мебели и прочего добра — этого хватало, а вот людских потерь почти не было.
Тем, что в Роделайне обошлось без погибших, да и легкораненых вышло наперечёт, обязаны были рыцарям Шиермайума.
Едва приметив следы ушедших с Севера тварей, рыцари стремительно гнались за ними от самого Севера и покончили с ящеролюдами прежде, чем те успели пустить в ход свои хитрости. Ящеролюды, задумавшие было устроить в школе логово и разводить там гоблинов себе на корм, были истреблены до единого.
Но это вовсе не значит, что всё далось легко.
Раз уж надо было оберегать детей, нашёлся и рыцарь, что принял на себя нежданный удар.
Раненым, как говорили, оказался оруженосец, первым отыскавший укрытие, где спрятались дети. Отбивая гоблинов, что рвались внутрь, он не успел уклониться от клинка ящеролюда, метнувшегося сзади.
Как назло, яд задел шею сзади, и надежды почти не осталось. Расползшись от шеи на грудь и лицо, он в мгновение ока превратил лицо рыцаря, которому жить бы да жить, в нечто отвратительное.
Эллинор, пришедшая в лазарет с запоздалой благодарностью за своё спасение, и стала свидетельницей этой картины.
— Ва... ваша светлость... молю вас...
Это было сразу после того, как она узнала: хозяин кирасы, к которой её прижали, спасая, — тот самый прославленный сэр Кертис Шиермайум. И ноги, первыми отозвавшись на слово «ваша светлость», осторожно внесли её в палатку.
Первое, что почуяла она, впервые ступив в то, что зовётся полевым лазаретом, был запах.
Зловоние было ужасным, но знакомым. Запах гниющей плоти. Тот самый запах смерти, что она когда-то, день за днём, вдыхала, выхаживая мать.
— Ч-что я... буду жить... скажите...
Но то, что предстало ей, было ещё страшнее, чем хранилось в памяти.
Раны, что Эллинор обычно обмывала и обрабатывала, были на спине, на бёдрах — на изнанке тела, там, где их не видно. Пусть каждый час и приходилось с натугой переворачивать больную, но места эти всё же не бросались в глаза.
— Я... хочу жить... не хочу... умирать...
А у того, кто лежал перед ней, гниющая, повисшая лохмотьями плоть была на всей верхней половине тела, не исключая лица.
И степень разложения была иной. Раны, за которыми ходила Эллинор, пусть и были разрыты до мышц, но, благодаря её стараниям не давать им загноиться, до рвоты не доводили.
У рыцаря же, лежавшего в лазарете, всё было по-другому. Лицо его не походило на лицо живого человека — скорее на лицо уже мёртвого, источающего трупный смрад тела, прогнившее так, что, казалось, вот-вот закишит червями.
Оказывается, и в таком виде человек ещё может быть жив.
Зрелище было до того жутким, что подумалось это как-то отрешенно.
Оказывается, здоровье — страшная вещь. Не суметь умереть, даже дойдя до такого, — это, быть может, чудовищно...
И вот, когда она, точно спасаясь бегством от невыносимо страшного зрелища, ушла в эти мысли...
— Ты будешь жить.
Низкий, тяжёлый голос вернул Эллинор к действительности.
Она подняла голову — и увидела прекрасное лицо своего спасителя.
Лицо, благородное, как у рыцаря самой богини, возвышенное, как у героя из легенд, тихо утешало того, чьё лицо гнило и источало трупный смрад:
— Ты будешь жить, Брок.
Что это чистейшая ложь, понимали, должно быть, и тот, кто говорил, и те, кто слушал рядом.
Но для больного, что слушал это заверение, прижатый к его груди, всё было иначе.
И мужчина — с лицом, с которого кусками сползала гниющая плоть, — в ответ на твёрдое слово наследника заплакал слезами пополам с кровью и гноем.

Комментарии

Загрузка...