— А, агисси.
Слишком длинный выдался день. Этот оклик настиг Эллинор как раз тогда, когда она с этой мыслью повернулась было к своей комнате.
На голос, в котором ясно слышалось сильное волнение, Эллинор недоуменно обернулась.
— Простите меня. Это я... это я донёс дворецкому, что агисси была на балу у Энуортов.
Перед ней, согнувшись в низком поклоне, с убитым лицом стоял кучер Томас. Склонив голову так, что виднелась макушка в редкой седине, он без устали вымаливал прощение.
— Я ведь видел, как агисси сегодня радовалась, и всё же слуга не уберег вашу тайну — сболтнул лишнего. Стыдно мне... простите.
Одежда Томаса, не смевшего поднять головы, была местами измята. На стоптанные башмаки падали прозрачные слёзы.
— Ничего страшного...
Старому кучеру, что, похоже, всё это время поджидал её, не переставая себя казнить, Эллинор сочувственно улыбнулась.
— Это и так скоро бы вскрылось. Да я ведь и не просила держать это в секрете.
— Но...
— Вот если бы ты понапрасну держал язык за зубами, попал у Бена в немилость и тебя выгнали бы с места кучера — вот это разозлило бы меня куда сильнее. Ты правильно сделал.
Но даже на эти искренние слова Томас головы не поднял. Кучер, что и в преклонных годах казался крепким, вдруг словно сделался дряхлым стариком, и у Эллинор отчего-то стало смутно на душе.
— Да говорю же, ничего страшного...
— Берегитесь Бена, агисси Эллинор.
Это было как раз тогда, когда Эллинор собиралась ещё раз, понастойчивее, его успокоить. Томас, до того смотревший в пол с таким лицом, будто вот-вот рухнет на колени, вдруг вскинул голову:
— Подлец он, каких поискать. Это ведь он подговорил госпожу отдать вам вместо прежней комнаты на втором этаже каморку для прислуги на первом.
На его лице темнел небольшой синяк. Эллинор молча смотрела на это блестящее от слёз лицо, на морщинистую кожу, по которой расплылась печаль.
Боязливо озираясь — не подслушивает ли кто, — Томас всё же не умолкал:
— Хотел бы я всегда быть подле вас и оберегать, да только до конюшни от главного дома, сами знаете, путь неблизкий. Этот человек ради денег пойдёт на что угодно, так что ни на миг не теряйте бдительности, всегда будьте начеку.
На это тревожное наставление, что осторожный кучер произнёс точно завещание, Эллинор с посерьёзневшим лицом кивнула.
— Хорошо, я поняла...
Пожалуй, надо будет как можно скорее раздобыть какой-нибудь засов на дверь и поставить.
* * *
Редкие выходные Кертиса Шиермайума однообразны.
В те дни, когда его не связывает долг, он почти никогда не выходит наружу.
Под «наружу» здесь имеется в виду «за дверь комнаты»: в выходной он не переступал порога спальни с того часа, когда солнце высоко всходило, и до того, когда оно вновь скрывалось за краем земли.
Всё, чем Кертис занят в тёмной, как пещера, спальне, где шторы прячут весь свет, — это лежать.
Лежать, точно воин, лишившийся обеих рук и ног, точно безнадёжный больной, и смотреть в один лишь потолок.
Глядя в него, он не думает ни о чём определённом. Да и на потолке спальни — чистом, но давно не подновлявшемся — не нарисовано ничего особенного.
Он лишь рассеянно провожает время, разглядывая знакомую лепнину, — в его выходной нет и щёлки, куда могло бы протиснуться хоть какое-то полезное дело.
В такие бессильные часы Кертис порой воображал себя потерпевшим крушение кораблём.
Тем, что давным-давно налетел на риф, разворотив весь борт, и вместе с пассажирами ушёл на дно, в самую глубь моря. Остовом, которому уже не ходить по волнам.
Стоило ему счесть себя судном, севшим на мель, как на душе, напротив, делалось легче.
Якорь, мол, давно сломан, движитель потерян, всё разбито так, что уже не починить.
И когда он думал, что всё, на что он способен, — вот так лежать и ждать, пока его разъест ржавчина, к нему скорее приходило чувство свободы.
Сложить бы все обязанности и всех людей, что взвалил на плечи, и вот так медленно пойти ко дну и умереть — то-то было бы хорошо.
— Вы и сегодня намерены весь день так пролежать?
Но его погружению вечно мешали посторонние.
— Нечасто доводится побывать в столице, а вы и на улицу не выйдете. Обидно же. На Севере такой тёплой погоды и не сыщешь.
Даже эти считаные за год выходные Чед Хьюз непременно вот так донимал.
А в дни, когда они стояли в столице, — и того хуже. Едва Кертис, насилу разделавшись с очередным докладом, военным советом и двумя приёмами кряду, успевал прилечь, как Чед, запыхавшись, подлетал к самой двери спальни и принимался молоть вздор.
— Да бросьте, выйдемте. Я тут раздобыл приглашение в один недурной салон — съездим вместе, проветритесь немного, и уж точно...
Само собой, Кертис ни разу не отозвался на эти мольбы.
Если речь шла не о делах службы, он попросту сжимал губы и, как мертвец, пропускал мимо ушей всё, что доносилось из-за двери. И тогда болтовня Чеда скоро делалась такой же напрасной, как крик над могилой.
Снова притихшая полутёмная комната. Кертис перевёл сухие, тяжёлые глаза на наглухо закрытое окно.
Он ведь своими руками задёрнул шторы, перекрыв весь рвущийся внутрь свет, и всё же солнечный луч уже просочился в щель между полотнищами. Медленно, крадучись, он вползал в темноту комнаты, похожей на гроб.
«До чего же упорный», — подумал Кертис. — «Вся бескрайняя земля наверху и так в его власти — гулял бы себе там; так нет же, непременно надо разрушить даже это крохотное прибежище».
Думая, до чего же этот свет упорен и несносен, Кертис всё-таки не мог оторвать глаз от тоненького луча в щели.
Мысль о том, что он и вправду в столице, явилась нежданно.
Будь это Север, солнце давно бы угасло и можно было бы утонуть в покойной тьме. А он застрял в столичном лете, где светило подолгу не уходит с неба, — оттого-то так долго и смотрит на этот постылый свет.
В нём уживались и желание поскорее вернуться на промерзшую родину, и желание, напротив, сбежать ото всего и остаться здесь.
Мешались страсть пройтись босыми ногами по яркому свету и смирение человека, знающего, что такой день ему не дозволен.
Тонкая полоса света из щели длинно протянулась до самого изножья кровати, где он лежал.
В тот миг, когда он понял, что солнце подобралось к самому его телу... «Хочу наружу», — без всякого стыда подумал Кертис.
Вырваться бы из этой могилы, затеряться среди людей, что смеются без оглядки, и, как все обычные люди, радоваться мелочам. Как те, кто и тварей-то ни разу не видел, — пожить бы и ему обычной, само собой разумеющейся мирной жизнью.
Он думал об этом снова и снова. Как бьётся в паутине букашка, мечтая о свободе, что прямо перед ней. Как задыхается в нерасколотой скорлупе цыплёнок, тоскуя по миру там, снаружи.
Но парализованные ноги его так и не шевельнулись. Связанной рукой он не мог двинуть.
Точно повторяя одно и то же — как перед тортом, который он когда-то ел с семьёй, он в конце концов так и не может поднять вилку, — Кертис снова не сумел протянуть руку к тому, чего желал.
Уж лучше бы жизнь оборвалась вот так, будто засыпаешь. И в тот самый миг, когда он об этом мечтал, снаружи послышался осторожный стук в дверь.
— Ваша светлость. Это я.
Голос, раздавшийся следом, принадлежал не тому, на кого он подумал.
Уж не стряслось ли что снаружи? Услышав голос Джереми, а не Чеда, Кертис уже было собрался велеть ему подождать.
— Я... я прекрасно знаю, как вам не по душе, когда вас тревожат в выходной, но... сегодня и впрямь, впрямь такой погожий день.
Неожиданные слова царапнули ему слух. Услышав речь, столь не свойственную сэру Морецу, Кертис на миг заподозрил, не подучил ли его адъютант Хьюз, стоя за спиной.
— Вам ведь скоро возвращаться на Север, и я подумал, не пройтись ли вам перед отъездом хотя бы немного вдоль Иделлы... вот и осмелился, не по чину, прийти сказать вам это.
Но если бы он говорил это с подачи Чеда Хьюза, то не подбирал бы столь осторожных слов. Поняв это, Кертис скользнул взглядом к двери.
— В любой час, только прикажите. Коня для вас буду держать наготове.
В отличие от прилипчивого Чеда, Джереми, обронив лишь это, удалился. Слушая, как стихают чёткие, выправленные по-военному шаги, Кертис снова поднял опущенный взгляд на прежнее место.
Похороненные было слова Джереми всплыли на поверхность его души, когда солнце уже клонилось к закату.
Кертис, исподтишка следивший за гаснущим светом, хоть и делал вид, что не замечает его, медленно тронулся с места — точно чудовище, что оживает, лишь когда исчезнет свет.

Комментарии

Загрузка...