Денег, что промотал муж, было жаль, но не таких, с какими не справиться. Замуж во второй раз она вышла, забрав всё состояние покойного первого мужа, так что на жизнь втроем средств вполне хватало.
Просто хотелось дать Ноэлю больше.
Дойдя до этой мысли, Сузанна горько вздохнула и откинулась на спинку кресла.
Вообще-то и она не собиралась так бессердечно обходиться с дочерью покойной подруги.
Пусть Сузанна и завидовала ей до безумия, та была её давней подругой. И по глупой своей преданности дружбе подруга даже на смертном одре ни на миг не заподозрила, что между нею и собственным мужем что-то есть.
До вины, может, и не доходило, но что-то вроде неловкости в ней всё же было. Потому-то поначалу Сузанна и собиралась обходиться с дочерью, оставшейся от Оливье, как прежде.
Ровно до того, как родился её собственный сын, Ноэль.
Пока она не встретила его, она и не подозревала. Как велика бывает любовь. Какое это самоотверженное и в то же время эгоистичное чувство.
Материнская любовь отняла у неё даже стыд. Любовь к сыну, которому хотелось отдать всё самое лучшее и дорогое на свете, дошла до того, что Сузанне сделались жалки и противны даже те гроши, что тратила дочь покойной жены.
Чудилось, будто всё, что ни есть у той девочки, она получает, отнимая у Ноэля.
И если Сузанна всё-таки отослала её хотя бы в далёкий пансион, то лишь из-за последнего уцелевшего в ней клочка совести.
Уже давно она видела в ней одну только дочь первой жены, и всё же это было дитя Оливье. Единственная дочь подруги, с которой её связывала долгая дружба, — та, о ком подруга, умирая, просила.
Эта предсмертная просьба и заставила Сузанну смириться со вступительным взносом за пансион. Вместо того чтобы помыкать падчерицей как дворовой девкой, по примеру прочих мачех, она снизошла до того, чтобы дать ей расти обычной благородной барышней.
Конечно, была среди причин и боязнь, как бы затаившая обиду Оливье не осталась в этом доме и не навредила ей самой и её сыну.
Но и это не меняет того, что дочь первой жены, в которой не было ни капли её крови, она вырастила благополучно. Тем, что Эллинор выросла целой и невредимой, та целиком обязана её, Сузанны, милости.
Растила она её не с таким умыслом, но раз уж та выросла скромной, благонравной девицей — отчего бы теперь и не получить плату за заботу?
Дойдя в мыслях до этого, Сузанна вдруг поднялась и принесла ответное письмо от Мориса О’Доннелла.
От бумаги с золотым тиснением несло резкими духами. Поморщившись, Сузанна чуть отстранила письмо от носа, ещё раз пробежала глазами — и наконец с облегчением перевела дух.
Похоже, при удаче поместье можно будет и не продавать.
Нет, а то и, чего доброго, удастся прикупить ещё одно, подоходнее...
Вспомнив присмотренный заранее лот, Сузанна впервые за весь вечер улыбнулась искренне. Даже о вине, которое она всё подливала от жжения в груди, теперь словно забыла.
Она считала это платой за своё снисхождение, но, если рассудить, и для Эллинор выбор был не так уж плох. Напротив, можно сказать, партия вполне завидная.
Пусть он и выскочка из простонародья, чьей вульгарности ничем не прикрыть, богатством он не уступал иному столичному аристократу. А поскольку разница в годах велика, муж умрёт рано — нужно лишь продержаться до тех пор, и настанет её час.
Не отвернётся же она от родни, что устроила ей столь хорошую партию, — глядишь, и братцу её перепадёт какое-нибудь приличное дело.
Вот тогда и можно будет считать, что вложение, ради которого пришлось урвать кусок у дорогого Ноэля, окупилось.
Неплохо. Вспомнив торговые дома, которыми владел Морис О’Доннелл, Сузанна с улыбкой отодвинула бокал подальше. А затем потянула за шнур звонка и вызвала горничную.
— Звали?
— Приведи Эллинор.
Несмотря на поздний час, горничная явилась тотчас, и Сузанна милостиво распорядилась:
— Между матерью и дочерью церемонии ни к чему — пусть не возится с нарядом, а поднимется как можно скорее.
* * *
Но в тот час, когда горничная спустилась за ней на первый этаж, Эллинор в комнате не было. И не только в комнате — её не было ни в доме, ни даже за его пределами, во Втором округе, где стоял дом Астеров.
Не подозревая, что её отсутствие раскрыто, Эллинор с безмятежным лицом сошла с почтового дилижанса.
Вот чем хороша столица. Тем, что дилижансы здесь ходят до глубокой ночи. На востоке только и оставалось бы, что добираться верхом.
Хотя и это было бы неплохо. Эллинор, недурно державшаяся в седле — верховая езда входила в особые занятия пансиона, — подумала, не приехать ли в другой раз и впрямь верхом, и неспешно спустилась к реке.
Стояла глубокая ночь, в небе висел тусклый молодой месяц, но на берегу Иделлы народ не убывал. Пусть и не так, как ясным днём, но вышедшие насладиться летней ночью гуляли по дорожке рука об руку.
Затесавшись между влюбленными на свидании и семьями, выбравшимися на ночную прогулку, Эллинор одна шла по тропе вдоль реки, где веял прохладный ветер.
Мимо скользил щебет влюблённых, что указывали друг другу на неведомую белую птицу. С плеском волн долетал и смех семей, что перебрасывались пустяковыми словами и беззлобно пререкались.
Шагая поодаль от этого будничного и вместе с тем чуждого ей счастья, Эллинор вдруг поняла, что не была здесь очень давно.
Когда же она приходила сюда в последний раз — в двенадцать или, может, в тринадцать? Нет. Раз она вот так одна приходила в год смерти матери, значит, ей было пятнадцать.
Но та память об Иделле, что глубоко врезалась Эллинор в душу, была куда старее.
Родня матери по материнской линии жила на юге, и этот речной ветер мать любила. Отец же в ту пору без раздумий любил всё, что любила жена, и потому семья Астер, само собой, часто наведывалась к Иделле.
Под мягким небом имперской столицы, где все четыре времени года стоят кроткими, втроём они садились под большим деревом, что дарило густую тень, и читали.
Хотя на самом деле в книгу смотрела одна мать; отец, лежа у неё на коленях, лишь слушал голос жены, а Эллинор только и норовила потихоньку выскользнуть из-под дерева и набедокурить.
Попадись она — её ругали так, что слёзы наворачивались, и всё же маленькая Эллинор всякий раз лезла на дерево.
Устоять было нельзя. Невозможно было пройти мимо дерева, чья форма так и манила вскарабкаться по нему короткими ручками и ножками. А главное, ребёнок не мог отказаться от вида, что открывался сверху, стоило усесться на ветке над рекой.
Если мама любила здешний ветер с запахом воды, то маленькая Эллинор любила сам вид этой реки.
И в этот вид, разумеется, входили мама с папой.
Когда сквозь зелёную листву, дробящую солнечный свет, проглядывало синее-синее небо, а за ним — неспешно текущая река, несущая на себе сверкающую рябь... Эллинор, навоображав, будто становится птицей и взмывает ввысь, обыкновенно опускала взгляд вниз.
А там всегда был отец — он лежал на клетчатом пледе для пикника и шутливо целовал матери руку.
От этой картины, из которой долетал тихий смех, у Эллинор пропадала всякая охота воображать, будто у неё прорезаются крылья. Обрывалась даже мечта о вольном полете под небесами — хотелось спуститься на землю, где нужны ноги, и броситься в объятия любимой семьи.
И ребёнок, не знавший даже, что счастлив, всякий раз, поддавшись этому порыву, что было сил прыгал вниз.
Но всё это было лишь мимолётным сном.
Теперь Эллинор уже знала, сколь мгновенной радостью было всё то, что она по наивности считала вечным, сколь хрупким было то совершенство.
И всё же, хоть она и знала это, ноги, видно, сами не сумели расстаться с теми воспоминаниями.
Ей казалось, она просто идёт, куда несут ноги, куда течёт людской поток, — но Эллинор и не заметила, как очутилась под тем самым деревом, куда они когда-то так часто приходили.
Платан, свесивший крупные листья, был всё тот же. Всё такой же огромный, он держал на крепком с виду стволе десятки расходящихся ветвей и взирал на людей сверху вниз.
Но и дереву, что, казалось, простоит здесь до скончания света, однажды суждено жалко рухнуть.
Ведь так заведено со всем на свете. Слишком много жалких развалин повидала она, чтобы верить в вечное.
Но это не значит, что подобное её ранит. Как то, что дни её сочтены, открыло ей новый мир, так и истина о том, что всему приходит конец, стала для нынешней Эллинор своего рода спасением.
Всё равно ведь скоро умирать.
Глядя на листья, что легонько подрагивали, словно махали ей, Эллинор без тени сожаления улыбнулась.
Всё равно ведь когда-нибудь всё сгниёт и истлеет.
Нужно лишь продержаться до тех пор.
Ещё раз напомнив себе о конце, Эллинор прислонилась спиной к тому огромному дереву и принялась нащупывать своё недалёкое будущее.
* * *
Эллинор вернулась домой примерно через час.
Как ни куталась она в шаль, речной ветер оказался холодноват. Назавтра Эллинор собиралась провести у реки весь день и, опасаясь простудиться, скоро поднялась с места.
Домой она вернулась куда раньше, чем рассчитывала.
— Эллинор Астер!
Но для того, кто её дожидался, даже этот час, похоже, был непростительно поздним.
Хрясь — ладонь столкнулась со щекой, и голова резко мотнулась в сторону.

Комментарии

Загрузка...