Снова послышался звук открываемой двери, и чьи-то чёткие шаги раздались в палате.
— Тан Вань, ты вернулась? — Позвал я.
Тишина. Тогда я крикнул громче:
— Медсестра Ли, это вы?
Но и на этот раз ответа не последовало.
Я тут же сделал шаг назад, вышел из туалета и посмотрел в сторону койки. Каково же было моё изумление, когда я увидел вернувшуюся тётушку Гуань!
Она стояла у кровати дедушки, сгорбившись и наклонившись так низко, что её лицо практически касалось его лица.
— Тётушка Гуань, почему вы вернулись? — Не удержался я от вопроса.
Судя по времени, с момента её ухода прошло минут десять – она должна была уже добраться как минимум до ворот больницы.
Не задумываясь об этом долго, я осторожно подошёл к ногам дедушкиной кровати.
Кофе начал действовать: голова прояснилась, а к онемевшим ногам вернулась чувствительность.
— Тётушка Гуань, вы что-то забыли? — С добротой спросил я.
— Который... сейчас... час? — Не поднимая головы, спросила тётушка Гуань.
Я взглянул на часы и на автомате ответил:
— Без десяти шесть...
Ответив, я вдруг осознал: её голос звучал совершенно иначе! В нём не осталось и следа прежней звонкой резкости с характерным цзинаньским говором. Это был... глубокий, старческий голос, причём явно принадлежавший мужчине.
Моё сердце сжалось. Я мгновенно отступил влево, поставив между нами дедушкину кровать.
— Вернулся? Вернулся? А мне кажется... я никуда и не уходил... Кхм-кхм... кхм... — ссутулившись, ответила тётушка Гуань.
Невидимая рука сжала моё сердце. Ноги словно приросли к полу, я не мог сделать и шагу.
«Кто это?! Это не тётушка Гуань! Говорит мужчина! В её теле сидит мужчина!» – эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, заставив сердце бешено забиться.
На этот раз я разглядел всё отчётливо: губы тётушки Гуань шевелились, но из них исходил голос глубокого старика лет семидесяти-восьмидесяти. И когда этот «старик» кашлял, тело тётушки Гуань даже не содрогалось – она лишь издавала эти гортанные звуки «кхм-кхм».
Разумеется, передо мной стопроцентно была тётушка Гуань – та самая уважаемая всеми соседями с улицы Цюйшуйтин колдунья и медиум. Ее старомодная прическа, серое холщовое платье, тканевый мешок и серые тряпичные туфли – всё подтверждало её личность. Но за те десять минут, что её не было, внутри её тела произошла метаморфоза, постичь которую я был не в силах.
Я медленно наклонился, подхватил стоявший рядом табурет и замер в готовности: если она сделает хоть одно опасное движение в сторону дедушки, я был готов огреть ее этим табуретом.
Ширина кровати составляла метр двадцать, а тётушка Гуань стояла, сильно наклонившись вперёд, так что нас разделяло меньше полутора метров. Схватка грозила стать коротким и жестоким рукопашным боем.
Я глубоко вдохнул, стиснул зубы и выдавил из себя натянутую улыбку с нервным смешком.
За окном окончательно рассвело, вот-вот в палату ворвутся первые лучи солнца. Какая бы нечисть ни пыталась воспользоваться моментом, я был готов рискнуть всеми своими восемьюдесятью килограммами веса!
— Какая метель... Какой снегопад повалил, холодина-то какая! Ивы у реки сплошь обледенели... При таком снегопаде, да без дров и одежды... Скажи, как простым людям в Цзинане выжить? — еле слышно пробормотала тётушка Гуань.
Я не знал, что ответить. В Цзинане и зимой-то снег выпадал редко, а уж сейчас стоял апрель, и разговоры о буране и сосульках выглядели сумасшествием.
— Японские черти вышли из-за Заставы, вошли в столицу, повернули на юг... Вот-вот их штыки и кони пересекут Хуанхэ. Этой страшной битвы не избежать... Эх, воевать надо, без боя народного гнева не утолить, без боя проблему не решить! Провинция Шаньдун – житница Китая, город Цзинань — надежный оплот Шаньдуна. Если Цзинань падёт перед японскими чертями, враг хлынет по равнине на юг, и Китаю конец... Биться! Надо биться насмерть! Если эту ношу не взвалят на плечи шаньдунские богатыри, то на кого... на кого ещё надеяться всей стране?
Голос тётушки Гуань звучал всё чётче и плавнее: казалось, душа «старика» постепенно выходила из оцепенения, к ней возвращался дар речи.
Из этих слов я понял, что речь идёт о войне с японскими захватчиками.
Как гласит история, в 1937 году после инцидента на мосту Лугоу японские войска хлынули из-за заставы, захватили столицу, после чего без единого выстрела перешли Хуанхэ и заняли Цзинань. Это невероятный случай в истории войн и величайший позор для жителей Китая и Шаньдуна. В нынешних учебниках вину за это возлагают на губернатора Ханя, сдавшего город без боя. Однако если судить объективно, когда враг рвался на юг, в провинциях Хэбэй, Шаньси, Цзянсу и Аньхой стояли многочисленные войска. Если бы они быстро отреагировали и ударили с юго-запада, то смогли бы сдержать противника на северном берегу Хуанхэ и, воспользовавшись сильными морозами и снегопадами, измотать Квантунскую армию, изменив весь ход войны.
С 1937 года прошло почти восемьдесят лет, мир изменился до неузнаваемости, и печальные страницы той войны постепенно начали стираться из памяти людей.
Я не мог вставить ни слова и лишь глубоко дышал, пытаясь совладать с нарастающим изумлением.
— Я видел людей из школы Итто-рю! Не меньше половины храбрейших генералов Северо-Восточной и Северо-Западной армий пали от их клинков. На сей раз я отомщу за братьев! Все герои этого мира знают лишь про Тринадцать Тайбао Северо-Западной армии, но в этой битве они узнают, что на самом деле их было Четырнадцать Тайбао! Я... я... кхм-кхм-кхм! — «старик» устами тётушки Гуань зашёлся в долгом приступе тяжёлого кашля.
Моя рука, сжимавшая ножку табурета, вспотела, а от звуков этого кашля всё тело покрылось липким потом. Сердце выпрыгивало из груди.
Мучительное ожидание было невыносимым, но я не смел действовать наобум, опасаясь наделать глупостей.
«От чьего имени говорит тётушка Гуань? Что с ней произошло за эти десять минут?» – в смятении думал я, не сводя глаз с её седого пучка.
— Что?! — Внезапно пронзительно вскрикнула тётушка Гуань.
Эти два слова были произнесены её настоящим голосом.
Вдруг она вскинула голову и уставилась прямо на меня.
Глаза – зеркало души, отражающее внутренний мир человека.
Когда тётушка Гуань вошла впервые, я успел заметить её взгляд: ясный, без малейшей мути, исполненный мудрости, присущей её годам. Будучи духовидицей, она обладала особым чутьём и проницательностью, способной проникать в иные миры.
Теперь же в её глазах вспыхнули жутким изумрудным светом странные огоньки – подобные фосфорическому свечению могильных огней на заброшенных кладбищах.
— Ты кто такой?! — Снова вскрикнула она тонким голосом.
— Чего ты переполошилась? Чего паникуешь? — Раздался следом бас «старика».
— Кто... кто вы... такой? — переспросила тётушка Гуань своим голосом.
Два совершенно разных голоса звучали из одного рта. Тётушка Гуань словно играла две роли одновременно: внутри неё уживались две души, ведя диалог друг с другом!
Я вспомнил слова Тан Вань о двух душах в теле дедушки и мгновенно перевёл взгляд на него.
Дедушка всё так же неподвижно лежал на спине, будто совершенно не сознавая происходящего вокруг.
— Неужто ты не ведаешь, кто я?! — Грозно вопросил «старик».
Его возмущение звучало даже комично – так величавый герой гневается на невежественную чернь, не выразившую ему должного почтения.
Тётушка Гуань отступила на шаг и резким движением развернула свой мешок.
С ловкостью профессионала она выхватила пучок благовоний, зажала его под мышкой и снова запустила руку в мешок, подыскивая зажигалку.
Однако от спешки зажигалка никак не давалась ей в руки – она обшарила весь мешок, но всё впустую.
— Японские черти уже стоят на берегу Хуанхэ, а вы всё сидите сложа руки да шеи под клинки подставляете! Город Цзинань издавна был оплотом воинов, родиной бесчисленных героев, так почему же ныне, когда судьба страны висит на волоске, вы все спрятали головы в панцири?! Ныне я иду в бой – «ветер свищет над рекой Ишуй», и назад я возвращаться не собирался! Несите вино! Несите вино, я выпью напоследок с ребятами! Ха-ха-ха-ха-ха! — залился удалым хохотом «старик».
Ничуть не трудно было вообразить, как при этих словах богатырь вскидывал руки к небу и хохотал, глядя в вышину. Так поступали все великие герои перед тем, как ринуться в свой последний, смертельный бой.
И действительно: руки тётушки Гуань резко взлетели вверх, сжатые в кулаки, и начали энергично рассекать воздух.
От этого движения и пучок палочек под мышкой, и сам мешок вывалились у неё из рук на пол.
— Помоги... мне! Зажги... зажги... благовония! — Прохрипела тётушка Гуань. Её лицо багровело, а тело корчилось, пытаясь вырваться из плена духа «старика».
Я не раздумывал ни секунды: бросив табурет, перемахнул через кровать, схватил мешок и высыпал всё его содержимое прямо на матрас.
Зажигалка оказалась зажата между стопками бумажных денег – неудивительно, что тётушка Гуань не могла её нащупать.
Чиркнув колёсиком, я высек огонь и другой рукой схватил пучок благовоний.
Чтобы разжечь весь пучок, требовалось секунд пять. Пока языки пламени охватывали кончики палочек, я перевёл дыхание и поднял взгляд на тётушку Гуань.
Соседи с улицы Цюйшуйтин из уст в уста передавали бывальщины о том, как ловко тётушка Гуань проводит обряды зазывания душ и изгнания нечисти.
Многие были свидетелями того, как ребятишки, упав во время игр у реки, вдруг сваливались с жаром и ознобом, и никакие уколы и микстуры им не помогали. Тогда звали тётушку Гуань: она сжигала пару бумажек, воскуряла три палочки благовоний, проходила с башмачком заболевшего ребёнка вдоль берега, выкликая его имя, – и не успевала она вернуться, как жар у ребёнка спадал, к нему возвращались силы и аппетит.
Её главным оружием всегда служили благовония и ритуальная бумага. Я не сомневался: стоит этим палочкам разгореться, как незваный «старик» тут же уберётся восвояси.
— Кем бы вы ни были – богом ли с восьми сторон света или злым духом, моё «благовоние очищения сердца и изгнания зла» сейчас разгорится! Нечисть – прочь, боги – прочь, спешите обратно в свои обители! Иначе не обессудьте, пощады не будет! — С ожесточением крикнула Гуань Цинлань. Отражение огня заиграло в её глазах двумя оранжевыми искорками, вернув ей прежнюю уверенность.
— Снег тридцать седьмого года... Какой был снег... Хладом обдало сердца жителей Шаньдуна... Замесить бы свои кости в этот снегопад да воздвигнуть Великую стену на восемьсот ли, чтобы не дать японским супостатам прорваться на юг! — голос «старика» прервался всхлипом, а затем он во весь голос затянул старинную песню на стихи Юэ Фэя «Вся река красна».
Дверь с шумом распахнулась: Тан Вань вихрем ворвалась в палату и вырвала зажигалку из моих пальцев.
Палочки обгорели едва на десятую часть, пуская лишь тонкую струйку дыма.
— Не жги! Остановитесь, оба остановитесь, ничего не делайте! — Судорожно и тихо скомандовала Тан Вань.
— Но... — я растерянно встряхнул пучком благовоний.
Обычно неупокоенные духи завладевают чужими телами со злым умыслом, захватывая чужую обитель и сводя несчастных в могилу. Поэтому я считал, что тётушка Гуань на стороне добра и пытается изгнать зло. А значит, мой долг – помочь ей одолеть «старика».
— Послушай меня и не дёргайся. Есть вещи, которые мы пока не в силах понять, — твердо сказала Тан Вань.
И, чтобы не дать мне возразить, крепко сжала моё правое запястье.
— Зажигай... зажигай... зажигай благовоние! — Надрывно закричала Гуань Цинлань.
— Пусть говорит, — хоть голос Тан Вань звучал тихо, он отчетливо пробился сквозь вопли Гуань Цинлань.
— Гадание по дыму покажет добро и зло! Коли не зажечь... как узнать, кто бог, а кто демон?! Шитоу... зажги... зажги мне благовоние! — Гуань Цинлань тянула ко мне руки, но не могла сделать ни шага: её тело перестало повиноваться, пока дух «старика» боролся внутри неё за власть.
По уму мне следовало послушаться тётушку Гуань, отобрать зажигалку и поджечь палочки. Но пальцы Тан Вань держали моё запястье с такой силой, что вся правая сторона тела онемела, не оставляя мне возможности сопротивляться.

Комментарии

Загрузка...